В избушке

За оконцем шумела тайга, ветер бил о стекло гулкие струи дождя. Время от времени темноту ночи вспарывала молния, и вслед за ней на землю обрушивался громовой раскат. А в избушке было тихо и тепло. Потрескивали в печи березовые дрова, аппетитно хрустел на зубах сухарь, вынутый Юркой из мешочка, что висит на гвозде под потолком. Грызя его, мальчик прилег, накрылся лежащей в головах шинелью. Так, казалось, боль в ноге донимала меньше. И, несмотря на жажду и голод, сломленный усталостью, болью и переживаниями, Юрка вскоре забылся сном.

А когда проснулся, в оконце избушки уже, сочась, проникал солнечный луч, и Юрка в первый момент никак не мог сообразить, что с ним и где он находится. Лишь тупая боль в ноге, когда попытался встать, воскресила вчерашний день.

Прыгая на одной ноге, Юрка добрался до порога и распахнул дверь. В избушку ворвался утренний холодок, в ней сразу же стало светлее и, казалось, просторнее, только на сердце у мальчика было тревожно и по-прежнему тяжело.

Он опустился на порожек, положил больную ногу на здоровую и безразличным взглядом посмотрел вокруг. Мачтовые сосны, голенастые, с шапкой ветвей на макушке, стрельчатые ели с повисшим на сучках зеленовато-седым, точно козлиные бородки, мхом, валежник да обомшелые колодины, чахлый подлесок, унылое журчание ручейка. Лишь справа, словно сбежав с пригорка, задержались под откосом несколько березок, веселя глаз, но и они сейчас представлялись Юрке такими же сиротливыми, как и он сам.

Что же ему делать теперь? Сидеть и ждать, пока заживет нога? А если она будет долго болеть, тогда что? Ведь он не сможет ни грибов собрать, ни ягод, ему даже тяжело принести себе воды. Правда, в избушке есть немного сухарей, но их хватит ненадолго.

Но нет, он не умрет с голоду! Он поползет по тропке, что рядом с ручейком, спустится вниз к речке, потом поплывет к селу и будет кричать, звать на помощь, и его услышат. Может быть, его уже ищут? Ну, конечно! Ведь искали же этой весной всем колхозом двух доярок, что пошли за клюквой да заблудились, и нашли, вытащили их из мохового болота. И его найдут. Его уже, должно, хватились вчера дома и подняли в селе шум, не зря же били в рельс, не зря всю ночь стреляли за речкой. Вот и сейчас кто-то выстрелил за Боровой падью. Этот выстрел сделан где-то на увале, в ельнике или на гари, куда они ходили собирать малину.

Юрка выполз из избушки и что было мочи прокричал несколько раз, но никто не откликнулся.

Неужели  не догадаются  заглянуть  сюда?

Прошло полчаса,  час,  а  поблизости — никого.

На душе и горько, и обидно, и жалко себя. Он мысленно рисует картины одну страшнее другой. То стынет от ужаса, представляя, что медведь задрал его, то видит мать, убитую горем, заплаканную и почему-то с распущенными волосами, и ему становится жаль ее и хочется от этого заплакать, и он уже ругает себя, что причинял ей столько обид и не слушался порой; то ему кажется, что его находят случайно под кустом, без сознания, и еле живого приносят на носилках в село, как женщины, охая и причитая, жалеют его и рассказывают друг другу, мол, и учился парнишка здорово, и умный, и пособит где надо, а вот, поди ж, не везет ему — отец отказался от сына, а тут другая беда приключилась.

И тут слышит на дворе чьи-то приближающиеся торопливые шаги. Мальчик замирает, напряженно смотрит в распахнутую дверь, сжимая в руках топорище, и чувствует, как сильно колотится сердце и по спине пробегают мурашки. Ему хочется захлопнуть дверцу, накинуть на скобу крючок, но он не может сдвинуться с места.

«Медведь!.. — думает он, крепко зажмуриваясь. — Вот и все!..»

Он ждет, что зверь вот-вот ворвется в избушку, рявкнет и сомнет его, вытащит наружу...