Вечером

Солнце опустилось за хребет, и в лесу сразу стало сумрачно, острее чувствовалась прохлада. Над головой, сопровождая Юрку, висели столбиком комары, звенели и жалили шею, уши, лицо, впивались в руки, и мальчик, отмахиваясь от них сорванной веткой, вдруг услышал донесшийся со стороны села тревожный звон и насторожился.

Что бы это значило? Пожар? А может, в ушах звенит?

Прислушался, уняв дыхание. Нет, он не ошибся, порывы ветра отчетливо доносили частые удары в рельс, а в него звонят только при пожаре или какой иной большой беде!

А если это загорелся их дом?

Обогнув ощетинившийся ветками и корнями бурелом, Юрка с ходу перемахнул на другую сторону ручья, где было меньше подлеска, и, сокращая путь, бросился целиной, перепрыгивая через колодины и валежник, спотыкаясь о корни и сучки, путаясь ногами в мелкой поросли. Тут, когда сбежал с пригорка, под ноги ему легла тропа, и когда казалось, что трудный путь за спиной, Юрка поскользнулся и, подвернув ногу, упал. В глазах у него потемнело, он инстинктивно схватился руками за больную ногу и стал кататься по земле, плача и зовя на помощь маму.

Когда боль немного сдала и притупилась, было почти темно. Уже не доносился звон рельса, наверное, пожар потушили, только за речкой время от времени кто-то стрелял да Юрке казалось, что он слышит изредка приглушенные расстоянием голоса, и тогда он начинал кричать сам.

Шумели под ветром сосны, стал накрапывать, усиливаясь, дождь. А через несколько минут он уже лил, как из хорошей лейки, и Юрка до нитки промок. Оглушенный раскатом грома, ослепленный молнией, дрожа от холода и страха, мальчик попытался подняться на ноги, но боль настолько была сильна, что он тут же опустился на землю и, смутно угадывая тропу, пополз вперед, волоча за собой кузовок с грибами.

Ползти было неудобно, тяжело, каждое движение причиняло ноге острую боль, а тут, как назло, руки и колени, скользя по мокрой земле, то и дело разъезжались в стороны. Но останавливаться нельзя. Надо скорее добраться до охотничьей избушки, а там он решит, что делать дальше.

Ничего, ничего! Теперь он скоро уже будет в домике, закроется изнутри, чтобы не забрел случаем медведь, растопит печку, просушится, пожарит грибы. Правда, масла в избушке он не видел, но можно подлить воды, как делала однажды мама, а тушеные боровики ничуть не хуже жареных!

Всхлипывая, Юрка ползет вниз по тропке, хотя ему кажется, что кружит на одном месте. Он замедляет движения, до рези в глазах всматриваясь вперед, и, заметив что-то черное, огромное, похожее на вздыбившегося медведя, останавливается. Чувствует, как внутри у него словно что-то обрывается, хочет закричать, надеясь криком отпугнуть косолапого, но сверкнула над головой молния, и в ее озарении увидел в нескольких шагах от себя поваленную через тропу сосну, чьи раскоряченные корни он принял в темноте за зверя.

И тут вспомнил эту сосну. Она лежала чуть выше избушки, и он дважды ее сегодня обходил, значит, совсем близко, за поворотом ручья, стоит домик, и он зря так перетрусил.

 «Ну вот, еще немного осталось, — облегченно вздохнул Юрка, утешая себя, опять волоча больную ногу и сдерживая прорывающийся стон. — Сейчас будет теплее и светло, и я отдохну. И нога скоро болеть перестанет! А там!..»

Через несколько минут он отбросил в сторону кол и, отворив дверцу, вполз в помещение. Пошарил на столе рукой, нащупал стеклянную банку и взял из-под нее коробок спичек, зажег оплывший огарок свечи, а чуть спустя растопил печь. Просушившись у раскрытой топки, подумал, что надо бы ужин приготовить и вскипятить чай, но воды не было, а ползти под дождем с туеском к ручью да обратно у него уже не было ни сил, ни желания.