На плоту

На плоту одобрительно загудели.

—  Да и Ольга Тихоновна хороша-то, — добавила тетка Евдокия. — Сейчас за Юрку глаза любому выцарапать, готова, а тогда сама не хотела Анну в невестки, сама позорила по селу. А сколько лет мальчишку не хотела признавать!

—  Вот и остался ребенок незаконным, — сказал кто-то, — вот и фамилию записали ему по матери...

Юрка слушал и не верил своим ушам.

«Так вот оно в чем дело, вот почему меня Ельцовым записали,  а  не Остриковым!»

Никогда Юрка не задумывался над тем, почему он живет без отца. Нет его, ну и нет, значит, так надо. Обстоятельство это никак не влияло на его жизнь, ни в чем не ограничивало по сравнению с одногодками, у которых были отцы дома. Нет отца, зато есть дядя Сережа. И даже слова женщин о том, что отец от него и от матери «отказался», не произвели на Юрку должного впечатления. Так, только в груди чуть-чуть кольнуло, и больше ничего. Подумаешь — отказался! Ну и живи один, а им вдвоем с мамой неплохо. Вот станет Юрка пограничником, поймает шпиона, получит орден... Или в космонавты пойдет... Тогда  посмотрим еще,  кто лучше...  А то — отказался...

Но слово «незаконный» будто плетью хлестнуло по сердцу. Почему незаконный? Все законные, а он один незаконный? Чем он хуже других? Это было обидно.

И еще думал Юрка про бабушку Ольгу Тихоновну Острикову. Догадывался — она мать его отца. Раньше не совсем понятна была ему слезливая ласковая старушка, ее поглаживания по голове, поцелуи, гостинцы. Да и не очень-то задумывался об этом. Теперь понял: бабушка ласковостью своей старается загладить перед ним вину.

Глядя на Мишкину маму широко раскрытыми глазенками и пятясь по тропе, он с недоумением подумал, отчего это люди бывают к одному и тому же человеку то добрыми, то злыми. Вот тетя Евдокия. Давеча, когда она увидела свою свинью, запряженную в старую детскую коляску и везущую по селу визжащих поросят, то, несмотря на то, что с Юркой были и ее Мишка, и Васька Зеленин, она обрушилась на него одного.

— Я знаю, все это выдумки Ельцовой сорванца! — кричала  тогда  вдогонку   удирающим.

А теперь вот жалеет его, Юрку, говорит, что ему не повезло, что во всем виноват его отец Павел и бабка Острикова. И другие тетки то же самое говорят! Тогда почему об этом ничего не сказала ему мама? Или все маленьким  считает?

Юрка, опустив голову, плелся по тропке назад и уже не глядел по сторонам, не смотрел, куда шел. Ему было все равно. Он забыл и о драке, и о синяке, уже переставшем ныть, и о том, что его ждут дома, лишь мысль о странном коварстве вдруг приехавшего отца и бабки и непонятном молчании матери занимала его.

«А зачем маме нужно было говорить мне?» — сам над собой усмехнулся Юрка, вспомнив одно из посещений их дома бабкой, и очутился у омута, где полчаса назад столкнулся с Колькой.

Тогда он почти весь день сидел дома, наказанный матерью за то, что отрезал своей кошке усы, и от нечего делать забавлялся с котятами, таская по горнице нитку с привязанной бумажкой.

Ему надоели уже котята, не хотелось ни рисовать, ни читать сказки, и он с тоской посматривал на медленно ползущие стрелки часов, с нетерпением ожидая момента, когда мать соберется и уйдет на работу. И тут в дверь постучали.

—  А я к тебе, внучек, с гостинцем! — переступая порог и здороваясь, заговорила бабка Острикова и протянула ему узелок. — Держи, милый, пряников испекла и булочек сдобных с маком, ты их любишь. И конфеточек купила...