Было около трех...
Юрка быстро шел по тропке, что вьется среди кустарника, берегом Баской и озирался по сторонам. Подойдя к проселку, струной вытянувшемуся к околице, по которому ходил всегда, Юрка не свернул сейчас на него, а пересек и зашагал стежкой дальше. Он никого не хотел видеть, ему легче было сделать лишний крюк и, никем не замеченным, огородами, проскользнуть домой.
Нет, он не боялся, что опять повстречается в селе с Колькой Клушкиным и тот вновь, уже на всю улицу, повторит свою ложь, не боялся, что люди, не разобравшись, станут смеяться и передавать эту нелепую выдумку из уст в уста. Такого на селе еще не было, и Юрка не допускал мысли, чтобы когда-либо случилось. Он все чаще и чаще слышал, как взрослые, глядя на него, говорили, что он — вылитый отец, и характером, мол, и выдумками своими смахивает на Острикова. А к прозвищу он привык и почти не обращает на него внимания. Вон Мишку Крупникова дразнят девчачьим заступником, потому как он всегда заступается за свою сестру и других девчонок, когда их обижают; Ваську Зеленина — Чингиз-ханом, видимо, за скуластое лицо и чуть раскосые глаза, а к Кольке Клушнику прилипло сразу несколько кличек: он и жаднюга, и ябеда, и спекулянт, и трус.
Кружным же путем Юрка направился просто потому, что не хочет, чтобы его кто-либо увидел на улице с синяком.
Сейчас он придет домой, а там — мама. Она, конечно, уже давно пришла из библиотеки и ждет его. Он расскажет о случившемся, и она объяснит, почему он носит ее фамилию. Он уверен, что здесь произошла какая-то досадная ошибка, которую вовремя не заметили, не исправили, а потом забыли. И они исправят ее теперь, и тогда пусть только кто-либо посмеет его назвать еще незаконным!..
Юрка, не замечая, как ветки тальника больно хлещут его по лицу и рукам, ускорял шаг. Осталось проскочить мысок, пройти мимо привязанного к дереву плота, на котором женщины обычно полощут белье, а там через сотню метров и их огород.
Пересекая мыс, Юрка заслышал на плоту голоса и, не доходя до него, остановился, осторожно выглянул из-за кустов. Да, идти дальше нельзя — место открытое, и с плота, где полно народу, его сразу же заметят и станут расспрашивать, отчего да почему у него синяк, и еще могут подумать, что Колька сильнее его... Подождать, пока они кончат полоскать белье? Нет, эти уйдут, притащатся другие, и так до вечера!
Юрка хотел было уже повернуть назад и обойти женщин тем берегом, но, услышав свою фамилию, насторожился и замер.
— А слыхали, бабоньки, новость-то? — говорила тетка Евдокия, мать Мишки Крупникова, опуская на плот коромысло с плетеными, корзинами, полными выстиранного белья.— Пашка-то Остриков опять за свое: не успел приехать, а прохода Аньке Ельцовой снова не дает!..
— Да ты что?! — удивились женщины.
— Точно. Иду это я по улице, а библиотека, гляжу, открыта. Дай, думаю, по пути к Аннушке загляну, подшивку «Огонька» она мне обещала. Захожу, значит, а там Пашка сидит — надутый, злой, видать, уже по рукам получил. Ну, взяла я журналы и уходить собираюсь, а Аннушка моргает мне и глазами на Павла показывает, дескать, не оставляй меня с ним одну. Вот я и сидела с ней битый час, помогала разорванные листки в книгах да корешки склеивать, пока он не убрался восвояси.
— Да где у него совесть-то? — расшумелись на плоту.— Сам мордовался над девкой, в грош не ставил ее, потом обманул, а теперь — к ней?
— Неужто она ему простит?
— Кто знает,— развела руками Крупникова. — Пашка-то ведь Юрке отец!
— Какой же он, к дьяволу, отец! — возмутились женщины. — Ребенка-то он не хотел иметь, потому Анну и бросил тогда, что она с ним была несогласная...
— Потом от дитя своего отказался, мол, не я ему отец. А ноне, когда малец подрос, вишь-ко, подавай ему сына!..
— Я б его, подлеца, — заметила одна из женщин, — в три шеи поперла!
