Глава тридцатая

Проводив мать на работу, Юрка бесцельно прошелся по комнатам, вышел на крыльцо и, не зная, чем заняться, в раздумье опустился на  порожек.

Посмотрел вокруг, увидел за плетнем тетку Марфу. Она притащила в подоле с огорода огурцы и, ополаскивая их в воде, укладывала в большую плетеную корзину.

«На станцию, к пассажирскому поезду собирается,— догадался Юрка,— продавать. А Кольки нет, наверное, уже там с ягодами, вчера он полное ведерко из леса приволок».

Окончив работу, Марфа медленно выпрямила спину, вытерла о бедра руки. Подняла голову и, заметив Юрку, уставилась на него.

— Ну как, малец, твой папаша поживает? — хитро прищурившись, проговорила она.— Что-то он не больно-то спешит к вам, а?

—  А вам-то какая забота? — поняв, что над ним смеются, ожесточился Юрка; вспомнил драку с ее сыном у речки и, удивляясь своей смелости, добавил: — За своим Колькой бы  глядели  лучше!

—  У-у, звереныш семибатечный! — ощерилась соседка. — Ешшо молоко на губах не обсохло, а туда ж, куда и мать...

Она хотела уколоть его еще чем-нибудь резким, оскорбляющим, но вовремя спохватилась, подумав о предостережении брата. Тогда, после Анькиной пощечины, вытолкнув сестру из горницы на крыльцо, Сергей встряхнул ее так, что на ней затрещала по швам блузка.

—  Вот что, сестренка, — сквозь зубы процедил он, — убирайся-ка ко всем чертям, и чтобы на глаза больше не попадалась. А услышу, станешь болтать что-либо, берегись. Пойду к председателю и попрошу, чтобы вопрос о тебе поставили на  правлении.  Ясно?

—  Так я, Сереженька... для тебя же я... чтоб тебе лучше, стало быть... — струхнула, залебезив, Марфа, поняв, что брат не шутит. — Тут Пашка приехал. Думала, ты не знаешь... А ежели и вправду любишь Аннушку, бог с тобой...   мне-то  что...

—  Вот именно! — перебив сестру, подтвердил Сергей. — А перед Анной извинись. Слышишь?! — и, круто повернувшись, направился в дом.

—  Ага, Сережа... повинюсь...— вслед ему залепетала она.

Огляделась по сторонам — не видел ли кто из соседей ее позора? Марфа торопливо заправила вылезшую из-под юбки кофту и, покусывая от досады и злости губы, поспешила убраться восвояси.

«И дернул же черт сцепиться с Анькой, сболтнуть лишнее? А братец, видать, ошалел от нее — теперь от своего не отступится. Может, с ней-то счастлив будет», — впервые благожелательно подумала о нем.

А вечером, принарядившись, как ни в чем не бывало отправилась к Анне, надеясь уладить ссору.

—  Тебе еще чего? — увидев входящую в дверь Марфу, крикнула Анна и, возмущенная наглостью соседки, поднялась из-за стола.

—  Да вот, Аннушка, повиниться... ты уж того, не обижайся: лишнее ляпнула, не думавши... Верно, сродственниками будем...

—  Уходи!.. Видеть тебя не могу. Ну!

—  Что ж. Только ведь я от чистого сердца пришла и зла не держу на душе... Виноватая, понимаю... а ты... — и не досказала тогда, с горечью махнула рукой, ушла. Однако заметила, что визит даром не пропал: Анна хоть больше и не обмолвилась словом, но уже и не настаивала на своем.

«И то ладно!» — обрадовалась Марфа.

Нет, теперь она не станет языком трепать, чтобы потом передали Аньке и Сергею. Бог с ними, пусть делают, что хотят, лишь бы ее не трогали, лишь бы Сережка перестал злиться на нее...
«И опять сорвалась»,— спохватилась сейчас Марфа.

Теперь Юрка расскажет матери, что назвала его семибатечным, а от нее и Серега узнает. Надо как-то загладить сказанное, сделать так, чтобы пацан подумал, что слово вырвалось у нее ненароком.