Глава тридцать седьмая

А может, Колька его просто напугал и сам ничего толком не ведает? Может, не стоит о нем столько думать и зря переживать? К колхозным огородам он дорогу уже забыл, даже перестал ловить рыбу возле них, а дядя Сережа ему с Мишкой и Васькой поможет исправить лодку, и они будут на ней кататься, возить ребятишек, ловить рыбу и играть в моряков, и никто-никто уж не упрекнет его больше в воровстве.

А сейчас, проходя с дядей Сережей с охоты мимо дома Клушкиных, его остановил Колька и, дождавшись, пока дядя Сережа отойдет подальше, сказал:
—  Как стемнеет, приходи ко мне, дело есть. А то хуже будет, понял?

Юрка помрачнел, машинально кивнул.

Для чего это он понадобился Кольке, чего еще он от него хочет? Может, не ходить? А как он разозлится да расскажет про мешок на огороде?

Мальчик поднял на Кольку унылый взор, вздохнул и поплелся домой,  кляня  себя  за  глупость и  оплошность.

«Вот влип!» — подумал он.

Во дворе Юрку ждала мать. Она сидела на крыльце и нервно покусывала губы, глаза ее были заплаканы и покраснели.

Рядом с ней стоял дядя Сережа и усиленно дымил папиросой.

—  Ну, сынок, что же ты скромничаешь, почему не похвалишься своими успехами? — заговорила мать.

—  Какими?.. — еле слышно вымолвил Юрка, чувствуя неладное, в его расширившихся глазах стоял страх.

—  Ты не знаешь? — повысила голос Анна.— А как вот эта штука попала к сторожу на огороды? — и, вытащив из-под себя залатанный мешок, швырнула его Юрке под ноги.— Молчишь, шкода?!

Она рывком поднялась с крыльца, шагнула к сыну, у нее в руке взвился ремень.

—  Мамочка, родненькая, не надо, не бей меня!.. — съежившись, заорал Юрка, прикрывая голову руками. — Я не буду... никогда больше не буду, мамочка!..

Сергей, не ожидавший столь быстрой развязки, растерялся, но тут же опомнился и перехватил руки Анны.

—  Пусти, Сергей, пусти, говорю!

—  Не пущу, Аня, успокойся сначала, — крепко держа ее, уговаривал он. — Так — нельзя, этим не поможешь, пойми.

—  А он понимает? — плача, негодовала Анна.— Что ни день, то новая проделка, новые жалобы на него да нарекания, а теперь людям на глаза стыдно показаться будет — вором стал!.. Вон с моих глаз, паршивец, и чтобы из боковушки носа не высовывал!

Анна опять села на ступеньку крыльца, и, всхлипывая, закрыла лицо руками. Сергей переминался с ноги на ногу и думал, как успокоить ее, но так ничего и не решил и, сказав ей, что сейчас придет, пошел к Юрке. Тот лежал на кровати и горько плакал. Нет, не от боли — она уже прошла. Его угнетала и мучила мысль, что все уже кончено: его станут называть воришкой, мама наверняка теперь отберет велосипед, а дядя Сережа не захочет с ним больше водиться, и никогда-никогда уже не возьмет с собой ни на охоту, ни на рыбалку, откажется теперь и лодку чинить, и еще его могут судить в клубе!

Скрипнула дверь, и Юрка встрепенулся, решив, что это вошла мать, и, пользуясь тем, что дядя Сережа уже ушел и помешать не сможет, вновь станет его пороть, но увидел дядю Сережу и немного успокоился.

—  Плачешь? — сочувственно сказал он и сел на кровати рядом с Юркой. — Что ж, это хорошо, значит, понял свою ошибку. Или обиделся на маму?

Юрка, всхлипывая, покачал толовой.

—  Тогда совсем молодец, — похвалил Сергей, и у мальчика затеплилась надежда, что дядя Сережа его простит, и он заторопился:
—  Это все тетя Марфа... — страдающе молвил он, отрывая от подушки голову. — Сказала, что на колхозном поле огурцов   полным-полно...