Глава тридцать восьмая

Анна домывала после завтрака посуду, а Юрка уже возился с велосипедом во дворе, когда у дома остановился грузовик Павла и он с каким-то свертком вылез из кабины и направился к их калитке.

«Сейчас  что-то  будет»,— испугалась Анна  и  замерла.

Павел, как хозяин, вошел во двор, позвал Юрку, и тот бросился навстречу. Анна зажмурилась, и когда открыла глаза, Юрка уже был у Павла на руках, и тот, прижав к себе мальчика, жадно целовал его лицо.

— Ма-ама-а, смотри, кто пришел!.. — закричал Юрка.

Анна выронила из рук блюдце, и оно, упав на пол, разлетелось вдребезги.

«Боже мой, что же это такое?»

Анна тряхнула головой, словно не верила себе и хотела избавиться от видения, но оно не исчезало — Юрка одной рукой обхватил шею отца и что-то оживленно говорил ему, а Павел смеялся и согласно кивал головой.

Вот тебе и на-а, Юрка простил своего отца!.. Когда же он успел? Анна потерла висок рукой и, беспомощно вздохнув, села на стул.

«Вот и все!.. Все... все... Что, все? Ах да, Юрка нашел отца. А она кого, верного товарища, друга? Нет, мужа. Да, да, мужа, который может и обмануть вновь, и надсмеяться опять, и бросить когда угодно...»

Анна заплакала.

Но почему она так настраивает себя, ведь Павел, кажется, изменился к лучшему — не хвастает теперь, как прежде, держит себя в руках и не перечит ей, хочет искупить вину. Разве этого мало? И не забыл ее за это время, понял, что она дороже всех остальных, вот и бросил город, вернулся ради нее и сына в село, не зная еще, простят ли его тут. Другой бы тотчас и уехал, видя, как она приняла его, а Павел...

Она взглянула в окно и увидела сына с висящими по бокам кортиком и кобурами, откуда торчали пистолетные ручки, с металлическим автоматом на груди. Лицо его сияло счастьем, и он нетерпеливо слушал отца, собираясь, видимо, скорее похвалиться перед мальчишками сокровищем, но Павел все что-то говорил и говорил. Потом вынул из кармана плитку шоколада, дал Юрке и махнул рукой. Юрка тотчас же удрал на улицу, а Павел, проводив его довольным взглядом, направился к крыльцу.

Анна, вытирая со щек слезы, безучастным взглядом смотрела перед собой и словно ничего не видела: на душе у нее было и горько, и неспокойно, и гадливо. Ее ничто уже не интересовало, все стало безразлично и постыло, и она чувствовала, что становится противна самой себе.

Вошел Павел. Анна не шелохнулась, не взглянула на него. Но ему было достаточно и того, что он увидел — ради сына она сломила свою гордыню, поэтому молчит и только плачет, и он бросился к ней, прижал к груди ее голову и стал страстно целовать ее волосы, шею, уши, и Анна вдруг заплакала громко, навзрыд.

Потом подняла к Павлу лицо, сказала с мольбой:
—  Будет   целовать-то...   Одна   побыть   хочу,    иди... Павел покачал головой, но она стояла на своем.

—  После придешь... Слышишь?

Павел радостно вздохнул, потом вынул свой носовой платок и вытер с ее лица слезы. Сказав, что скоро будет, вышел, сел в машину и куда-то уехал.

Анна несколько минут сидела на месте, еще раз переживая случившееся, и тут подумала о Сергее. Наверное, сразу не поверит,' когда узнает обо всем, прибежит сюда, чтобы взглянуть ей в глаза. Как тогда смотреть на него?

Но что она может сделать! Отнять у мальчишки отца в тот момент, когда он его обрел? У нее рука не поднимется. Пусть уж лучше у нее жизни не будет, пусть она одна расплачивается за свою глупость в молодости, а ребенок ни в чем не виноват. И это должен понять Сережа, он поймет, он же умный, хороший!