Глава десятая

Теперь дни тянулись в томительном ожидании.

Что бы Аня ни делала — хлопотала ли дома, доила ли на ферме коров или ухаживала за телятами,— в думках было одно: «Придет ли нынче письмецо от Павла?»

Вот и сегодня, сдав учетчику надоенное молоко и вымыв подойник, она отделилась от девчат и направилась вдоль загона к одиноко стоящей поодаль березке.

Сорвав на ходу ромашку, начала отрывать лепестки.

—  Получу — не получу, получу — не получу... — задала она.

—  Анька, ну что ты ходишь как в воду опущенная! — подошла к ней Наташка Зеленина. — Может, затерялось где письмо, а может статься, он от тебя  не получает и ждет...

Аня покачала головой.

Уж кто-кто, а она знает, сколько писем послала ему: чуть ли не каждый вечер, когда схлынет с улицы народ, бежит она к почтовому ящику! Вот и вчера отправила очередное.

Представила: родится у них малыш, станет Павлик отцом, и тогда он .сразу переменится. Виниться будет, прощения просить и уж обязательно благодарить ее, что сохранила ребенка. Улыбнулась, шумно вздохнула. Скорее бы уж пришло это время!..

Глядя на повеселевшую подругу, Наташа обняла ее за плечи.

—  Не горюй, Анютка, все перемелется, — сказала она. — Главное, не обращай внимания на пустяки... — и увидела подъезжающую к ферме на телеге старуху Острикову. — Гляди, мать Павла пожаловала. С чего бы это ее сюда принесло?

И верно. Что ей здесь надобно? Приехала проверить, как они договор по соревнованию с ее фермой выполняют? Почему же тогда одна? К ней, Анне? Но ведь она ее и раньше знать не хотела, при встречах делала вид, что не замечает или нарочно отворачивалась. Может быть, Павлик попросил ее встретиться, и вот Ольга Тихоновна тоже начнет уговаривать ее? Нет уж, все решено, и пусть на нее не сердятся они.

«А что если она решила со мной мириться? — подумала Анна, видя, что старуха, сойдя с телеги, поджидает ее, и в груди что-то радостно затрепетало.— Наверное, узнала, что скоро бабушкой станет, вот и сдалась...»

—  Здравствуйте, Ольга Тихоновна, — подойдя к ней, сказала Анна.

Та не ответила. Ухмыльнулась, кивнула на ее уже заметный живот.

—  Стало быть, со скорой прибылью?

Анна вспыхнула и, чтобы не нагрубить, стиснула зубы.

—  Что же ты, девка, делаешь, а? — оглядев подошедших доярок и как бы их призывая в свидетели, продолжала она.— Гуляла с двумя парнями, а пальцем на одного тычешь!

—  Что-о?.. Да как у вас язык только?..

—  А ты, голубушка, погоди совестить-то меня, — оборвала ее та. — Чем докажешь,  что понесла от Павла-то?

—  А вы бы сами у него спросили...

—  И спросила ужо, догадалась. Доколе ж мне слушать попреки людские!.. Вот письмо Пашки-то,— вынула она из-за пазухи помятый конверт и потрясла им перед носом Анны. — Знать ничего не знаю, пишет он, у нас с ней, мол, ничего не было!

—  Это неправда!.. Вы все сами придумали!

—  А ты прочитай-ка...

Анна закрыла руками пылающее лицо и бросилась прочь. Она ничего не видела перед собой, не помнила, как попала на сеновал, как рядом оказалась Наташка.

«Подлец, подлец, подлец!..» — стучало в висках, рыдания душили и раздирали грудь.

—  Анечка, Анютка, не надо так, милая,— уговаривала ее Наталья, но Аня ничего не слышала.

—  Что же это такое, Наташка, как же это можно так?! Не помнила она и того, как подружка отвела ее домой и уложила в постель, как приходила врач и сделала ей укол, как заставила выпить снотворное. Проснулась Аня под вечер, когда в село уже вернулось с пастбища стадо. Подумала, что надо встретить свою корову и подоить ее, и тут же об этом забыла. Болела голова, горело лицо. Знобило.

Что же теперь делать, как быть дальше-то?

Ждать больше нечего. Обманул, бросил ее. Даже от своего будущего ребенка отказался! Как же можно после этого верить людям, как? Сперва клянутся в любви, молочные реки сулят, а за пазухой камень таскают, чтобы ударить им в самую тяжелую для тебя минуту. Значит, все строится на обмане, держится на лжи? И для чего тогда жить? Кому нужна ее жизнь, жизнь ее ребенка, когда от них уже сейчас отмахнулись?!

Аня лихорадочно шарила глазами по комнате, словно искала где-то написанный ответ на мучащий ее вопрос, и вдруг зацепилась взглядом за крючок, вбитый в середину балки: когда-то на нем висела ее зыбка. Она хотела отвести взор, но не могла. Крюк манил, притягивал, точно магнит, и она почувствовала, что у нее уже нет сил противиться ему, что этого делать и не нужно. Сейчас она не думала ни о чем, ее уже ничто не интересовало, не беспокоило: она нашла выход.