Глава одиннадцатая

С тех пор прошло более восьми лет.

Слышала Анна и насмешки, и обидные осуждения, и колкости, но видела и сочувствие, и тогда на душе становилось легче.

Конечно, обидно, что не смогла в свое время разглядеть в двух парнях чуткого и по-настоящему любящего, и больно, что былого не вернешь, не исправишь своей ошибки. Видно, так уж устроена жизнь, что за глупость надо расплачиваться, что учиться приходится на своих промахах.

Ничего. Переживет. Не все люди равнодушны к злу. Не все злы и плохи. Много хороших, чутких и внимательных...

Вот и правление колхоза о ней тогда позаботилось. Чтобы легче было с ребенком, ее перевели с фермы, где работала дояркой, в избу-читальню, а через год, после того как на районном смотре стенных газет колхозу присудили первую премию, ее, как редактора, наградили Почетной грамотой, а потом предложили учиться.

—  Поезжай, Аннушка, — сказал председатель колхоза Крупников. — Сына там в ясли, а потом в садик определишь, мы поможем. Сама заниматься будешь и не заметишь, как пролетит время.

Растерялась Анна, не знала, как быть. Поделилась новостью с Наташей Зелениной.

—  И не сообрази отказаться, — предостерегла подруга. — Специальность — она завсегда и везде прокормит. Поступай, не раздумывай!

«И я подучусь, а то люди о многом спрашивают, а я не всегда знаю, что им ответить, — согласилась с подругой  Анна. — И  Юрика   потом  легче  будет  воспитывать!»

Сын рос здоровым и крепким мальчуганом, всем своим видом напоминая Анне Павла: такой же вихрастый и белоголовый, с озорными и в то же время ласковыми глазами, зеленовато-голубыми, как бирюза, тонким прямым носиком, упрямо сжатым маленьким ртом. Лишь овал бледно-румяного, с ямочками на щеках лица Юрка унаследовал от матери...

Анна вздохнула, взяла со стола лежащую перед ней фотографию Павла.  И как тогда уцелела эта, четвертая?

Нашла ее случайно, спустя несколько лет, после того как порвала она те три, с письмами: перебирала на этажерке книги. Хотела тут же разорвать, но что-то защемило в груди, и рука не поднялась, а потом помешал сын. Юрка прибежал со двора и попросил есть. Анна сунула фотографию под книги, решила оставить.

Мальчишка растет и рано или поздно спросит, а какой у него папа. Вот и расскажет она ему обо всем, и пусть он тогда с этой карточкой делает все, что пожелает.

Так думала тогда и не хотела себе признаться, что в глубине души у нее еще теплится какая-то смутная надежда, что она все еще чего-то ждет.

Павел, Павел! Не желала вспоминать о нем, кляла его на чем свет стоит, а забыть не могла. Видела и во сне, и наяву, временами даже слышала его мягкий и вместе с тем чуть грубоватый голос, и становилось невмоготу.

Каялась: может, потому и не вернулся Павел в село, что отхлестала его в письме, заявив после встречи с его матерью, что ненавидит его, что больше он ей не нужен, что без него, подлеца, вырастит и воспитает сына?

И сколько раз она зарекалась брать в руки эту фотографию, и все-таки тянулась к ней. Казалось, в ней была какая-то необъяснимая сила, которая притягивала к себе, заставляла вновь и вновь ворошить былое и каждый раз по-разному оценивать поступки свои и Павла. Анна злилась за свою слабость, понимала, что зря изводит и мучит себя, но не в силах была что-то изменить, пока боль постепенно не притупило время.