А годы летели...
Дни сменялись днями, недели — неделями, и Ольга Тихоновна, со страхом думая о будущем, все сильнее ощущала охватывающее ее чувство одиночества и безысходной тоски. Жизнь прошла, она у нее за плечами, а для чего жила? Когда в сорок четвертом принесли похоронку на мужа — выдюжила, утешал сын.
Вырастила, радовалась парню, невесту ему присмотрела. Мечтала женить да потом нянчить внучат. А вышло, не нужна мать-то стала. Чего еще ждать-то, на что дальше надеяться?
«Умрешь, и некому будет глаза-то закрыть, — не раз в отчаянии думала старуха бессонными ночами. — А кому дом-то оставить? Добро нажитое? Клашке, чтобы она распорядилась? Не-ет, не бывать тому! Тогда кому же еще? Юрке — внуку незаконному? А что скажут люди?.. Скажут, что было: жила — кривила душой, знать не желала мальчонку, да, видать, совесть жгла, вот и отписала. ему дом перед смертью!..»
Надоело об этом думать изо дня в день, прочь гнала мрачные мысли, но они лезли в голову невольно и не давали покоя. А тут, окончив техникум, вернулась домой с сыном Анна, и то одна, то другая знакомая, словно невзначай, заговаривали с Ольгой Тихоновной о мальчонке Ельцовой, так похожем на ее Павла.
И вдруг случилось то, чего так боялась и в то же время ждала в глубине души и хотела старуха. Она ехала в правление колхоза по делам фермы и, приближаясь уже к околице Еланного, догнала шагавшего с удочкой на плече мальчугана.
— Тетенька, прокатите до дома,— отходя к обочине, попросил он ее.
Глянула она на мальчонку, охнула и схватилась рукой за грудь: голубоглазый, вихрастый и беловолосый, с прямым тонким носиком — ее маленький Павка!
Машинально натянув вожжи, она соскочила с телеги и, не в силах что-либо сказать, с раскрытым ртом и вздрагивающим подбородком смотрела на мальчугана.
— Юра?.. — словно не веря догадке, спросила она.
— Да-а... А вы откуда знаете?
Юрка удивленно округлил глаза и вскинул левую бровь — точь-в-точь как это делал ее Павлушка, и Ольга Тихоновна, уже не помня себя, в охапку схватила мальчика, прижала к себе и в голос заплакала.
— Сиротинушка ты мой ясный, внучек родненький, да как это я, дура старая, до сих пор не видела тебя? — запричитала она. — Вот счастье-то где, вот для кого жить-то надобно!..
«А-а, признала-таки незаконного? — издеваясь, напомнил ей противный, подавляющий волю голосок. — А что люди подумают?»
«К черту!.. Пусть их думают, что хотят! — целуя опешившего от неожиданности Юрку, мысленно крикнула она. — Не могу больше — мой он, кровный, не отдам теперь!..»
Немного успокоившись, старуха усадила его, растерявшегося и присмиревшего, на телегу, примостилась рядом и, не отрывая от него глаз, тронула коня.
Пашка, Пашка бы на сына своего поглядел-то!..
— А ты не робей, милый, ведь я бабка-то тебе, твоего тятеньки мама, — гладя его по головке, умиленно говорила она и, не доезжая до правления колхоза, повернула в сторону.
«Туда — потом, успею!» — решила она, останавливаясь у сельмага, и повела Юрку в магазин.
Накупила внуку пряников и дорогих конфет, набрала на рубашонку и штанишки приглянувшийся штапель, взяла сандалии — босиком бегает! — и повезла домой.
— Ну, Аннушка, принимай с повинной, — переступая порог горницы, сказала она. — Прости меня, старую, бес попутал, истинный крест!.. — и перекрестилась в угол. — Здравствуй!
— Добрый день... — растерялась Анна и отослала Юрку играть во двор. — Проходите, присаживайтесь...
— Благодарствую... — старуха поклонилась ей в пояс, села на краешек табуретки у окна и робко посмотрела в ее настороженно-недоверчивые глаза. — Что, Аннушка, не хочешь знаться, не рада встрече?
Ах вот она как теперь заговорила! С чего бы это?! Поняла, что зарвалась тогда? Или мучит совесть? Или не по душе пришлась Пашкина астраханская любовница?
Эх, Ольга Тихоновна, раньше бы вам спохватиться да не мешать ей с Павлом, не настраивать его против нее. Глядишь, и жизнь бы по-другому обернулась. А что исправишь теперь? Как битое ни склеивай, а трещину не забелишь!
— Не я, вы, Ольга Тихоновна, в этом виноваты, — печально вымолвила Анна. — А набиваться в родственники мы не собираемся. Было лихо — выдюжили, благо, люди добрые помогли.
Старуха расплакалась.
