Направляясь в очередной рейс, Павел свернул с набережной Кутума на мост, переехал канал и вскоре остановил самосвал невдалеке от почты. Выскочил из кабины, скорым шагом направился в помещение. Подойдя к окошку «до востребования», протянул паспорт.
— Остриков?.. Вам заказное. Распишитесь,— возвращая документ с письмом, сказала девушка и подала журнал.
«Наконец-то!.. — загорелся Павел, ощупывая плотный конверт, и быстро расписался. — Фотокарточка, должно!»
Он отошел в сторону, вскрыл конверт и вместе с письмом матери вынул оттуда фотографию.
«Сынок... вот ты какой!..»
Спазма перехватила горло, болью сжалось сердце.
Что же это он босиком? И брючишки порваны... Неужто надеть нечего! Или Аньке не до него?.. А если ей не на что купить?..
Мать об этом ничего не писала, да он и не спрашивал ее.
Вглядываясь в черты лица мальчика и узнавая в нем себя, Павел только сейчас по-настоящему поверил, что у него есть сын, и в памяти невольно всплыли строчки короткого и последнего письма Анны, уже было им забытого:
«Я все могла бы тебе простить, кроме наглой лжи, что ты не отец будущего ребенка. Что ж, я выращу и воспитаю его без тебя, подлеца, и он никогда о тебе ничего не узнает. Гадкий, мерзкий человечек, ненавижу тебя. Ты мне больше не нужен!..»
Тогда он даже обрадовался последнему, а на угрозу не обратил внимания. Думал, со злости мстит ему Анна, и был уверен, что остаться с малышом на руках не решится.
«А себе я найду другую, более покладистую!» — усмехнулся он.
И нашел.
Верно, Верка, буфетчица военторга, была года на полтора старше его и жила с маленькой дочуркой, и до Ани ей было далеко. Но она ничего от него не требовала, не ставила ему никаких условий, а довольствовалась малым: его лаской да короткими часами призрачного счастья. Ему даже не приходилось на нее тратиться — она сама угощала его.
Но легкий успех вскоре надоел Павлу, и он, не порывая, однако, с Веркой, стал ухаживать за новой знакомой — закройщицей из лучшего в Астрахани ателье мод.
Клавдия не походила ни на Аню, ни на Веру, ни на Зину. Она прекрасно одевалась, на ней сверкали золотом часики с браслеткой и золотые с рубином сережки, от нее всегда исходил тонкий аромат дорогих духов. И держалась она гордо и независимо, любила покапризничать, подразнить его.
Полной чашей был и отцовский дом, добрую половину которого она занимала.
Павел поглядывал на нее как кот на сало.
Да-а, вот такую взять, будет потом что вспомнить!.. Только вот как до нее добраться — поклонников у Клавдии слишком много!
И тут сообщила мать, что Анька родила мальчишку и в селе поговаривают, что это его, Павла, сын.
Павла обуяли страх и растерянность.
А вдруг Анька напишет в часть или того хуже — сама заявится с пацаном в Астрахань? Тогда обо всем может узнать Клавдия и, конечно, устроит ему от ворот поворот...
Но волновался зря. Анна больше ничем не напоминала о себе ни ему, ни его матери, и та со временем перестала ему даже о ней писать. Но чем черт не шутит?
И Павел заторопился, стараясь скорее расположить к себе Клавдию.
Как-то они сидели у нее дома и, в ожидании чая, болтали по пустякам, когда Клавдия заметила ему, что он слишком уж дерзок бывает с ее знакомыми парнями.
— А что на них глядеть-то! — усмехнулся Павел. — Нравишься ты им, так бы и выложили, а то вздыхают, как ненормальные, а рот разинуть боятся. Клавдию такой ответ заинтриговал.
— А ты-и... не боишься?
Она сидела у стола напротив Павла и с интересом ждала, что скажет он. Павел не торопился. Пристально взглянув на нее, он словно решал, стоит ли отвечать вслух, потом неожиданно встал, подошел к ней и, вдруг обняв, крепко поцеловал в губы.
«Да, этот ничего не побоится», — поверила она, не замечая, что отвечает на его долгий поцелуй.
Но Павлу не пришлось убеждать Клавдию в своей любви — эта ночь решила все.
— Теперь мне никого, кроме тебя, не надо, — сказала она ему утром. — Ты рад?
Павел самодовольно улыбнулся.
