Размышления

Да, трудно. Но она все это делает, кое-как управляется. А о себе вот подумать некогда!

Годы бегут, а ведь она женщина еще молодая, и ей хочется мужской ласки, хочется, чтобы кто-то позаботился и о ней, любил бы, ждал и берег... И все это у нее могло быть уже давно, решись она сказать Сергею лишь одно слово:  «Да».

Почему же тогда она столько времени тянет, чего-то ждет? Или за собой чувствует вину, мучит ее какая-то неловкость, что в свое время отвергла ухаживания Сергея, выбрала другого?

Или боится, что он может теперь или когда-либо потом ее во всем этом упрекнуть?

Пожалуй, тут есть доля и того, и другого, и третьего.

«А что, если Сережа упрекнет сейчас?» — подумала Анна и почувствовала, как ее передернуло от одной только мысли: такое она ему не простит, и у них все пойдет вверх тормашками, они могут расстаться навсегда, могут поссориться...

Может быть, предупредить Сергея?

Нет, о таких вещах не говорят, это надо чувствовать, понимать. И Сережа, кажется, понимает — он даже словом никогда не обмолвился о ее прошлом, хотя вправе был и обидеться на нее, ревновать к Павлу. Значит, у них все может быть хорошо? Значит, она может мечтать о счастье?

Неужели оно еще возможно, счастье, о котором Анна порой думала как о чем-то далеком, утерянном и несбыточном, о котором уже перестала давно мечтать?

Робкая  улыбка  тронула  губы Анны,  расплылась  по ее нежному, с ямочками на щеках лицу, и воображение услужливо рисовало уже Сергея, ласкового и внимательного, любящего, его карие, чуть прищуренные глаза под широкими бровями, его большой, с горбинкой нос, его милую и добрую улыбку на чуть грубоватом лице. И ей до того захотелось прижаться к его широкой груди, укрыться в его объятии от досужей молвы и почувствовать себя снова счастливой, до того захотелось его поцеловать, что она ощутила, как горят у нее губы, как пересохло во рту.

И уже казалось, не было тяжелых, безрадостных лет, полных одиночества, горя и страданий, не было ни сплетен, ни насмешек, ни соболезнующих взглядов, не было и отчаяния, безысходной тоски. Все плохое как-то вдруг отступило  вдаль,   растворилось  в дымке  воспоминаний...

Проселок перевалил через увал и побежал вниз. Лошадь опять перешла на рысь, все убыстряя шаг, и Анна, вместо того чтобы придержать ее, взяла вожжи и хлестнула ими по крупу гнедой.

Навстречу метнулся ветер, засвистел в ушах, разметал по сторонам волосы, в глазах зарябило от несущихся назад деревьев и кустарника, и Анна, ощущая в груди чувство радости и ожидания чего-то большого и еще неизведанного, звонко рассмеялась.

Обычно молчаливую, задумчиво-грустную, ее теперь было не узнать. Она, словно прозрев, с восхищением смотрела вокруг: и на тронутый нежданным августовским заморозком осинник, покрывшийся кое-где по опушке легким налетом киновари, и на изумруд стрельчатых елей, убегающих к горизонту и синеющих по дальним увалам, и на бирюзовую нитку Баской с разлапистой березой, стоящей на берегу, и на золото колышущихся под ветерком хлебов, и на приближающееся село, родное и милое сердцу.

И страшно подумать, что вся эта красота, так захватившая ее сейчас, долгие годы мало привлекала ее внимание!

Телега миновала хлеба и теперь катила по лугу к околице.

Быстрей, быстрей!

Анна причмокнула губами и, как заправский ездовой, дернула вожжи, хотя лошадь, завидя свое село, и без того прибавила шагу.

Сейчас Анна остановится у клуба, снесет в библиотеку стопки обмененных книг и журналов и, заглянув домой, накормит Юрку. А вечером, как повелось, к закрытию библиотеки придет в читальный зал Сережа. Она попросит его помочь ей оформить стенд, посвященный новым произведениям советских писателей и, может быть, за работой поведает о том, что думала она и что ее тревожит, чего ждет и о чем уже мечтает сама... Но все получилось иначе.

—  Анечка, а к тебе часа полтора-два назад гость заходил, — сказала ей одна из соседок, когда Анна подъехала к дому.

—  Какой еще гость? — не поняла она.

—  Да муженек-то твой, Павел Остриков. У Анны похолодело в груди.

«Врет, не может быть!» — не хотела верить она, хотя и видела, что соседка говорит ей сущую правду.

—  Про тебя спрашивал и про Юрку, потом с Зинкой Строковой в свои Грибки на телеге укатил, — продолжала та. — Должно быть, прямо со станции заглянул, потому как вещи на телеге лежали...

Юрки не было видно ни во дворе, ни на улице, и Анна, не дослушав рассказа, тронула гнедую.

Значит, не зря на этот раз болтали в селе о приезде Павла, потому, видно, и Ольга Тихоновна старалась ее умаслить в последнее время. Неужто рассчитывает, что Анна простит Павлу все?.. А вдруг?..

Что же теперь будет, что?!