Анна смотрела в тарелку, ковыряла вилкой яичницу, выбирая из нее кусочки поджаренной домашней ветчины, и нехотя ела. Шумела от выпитой наливки голова, в глазах начинал двоиться стакан.
И зачем она только приехала сюда, зачем села с ними за стол! Сразу растерялась, не высказала того, что хотела, а теперь неудобно начинать разговор. Что же делать? Ольга Тихоновна примирить их старается — это ясно как день. И Павел ждет, видно, этого. Сам ли решился или надоумила мать? Что же он молчит, сказал бы уж, что думает, да и дело с концом. Никак не решится? Или ждет, когда они останутся одни?
От третьего стаканчика Анна решительно отказалась, и Павел понял, что уговаривать ее нет смысла — не Клавка! Он был доволен и тем, что она приехала к ним, что, увидев его, тотчас не ушла, а ответила на приветствие и согласилась сесть с ними за стол. Теперь все зависит от него. Но как заговорить о том, что передумал и пережил за все это время? И будет ли она слушать его? Молчит, ни на кого не смотрит. Хмурится. Ругает себя, что осталась здесь, или томится в ожидании разговора?
А она мало изменилась. Пополнела чуть-чуть, стала серьезнее и женственнее. И еще симпатичнее, чем в девчонках была. Вот только морщинки на лбу да глаза грустные...
— Что же вы, дети, ничего не кушаете? — обиделась Ольга Тихоновна, переводя взор с Анны на Павла и опять на Анну. — Старалась, готовила... — и, встретив укоризненный взор сына, поняла его, кивнула и сделала вид, что запамятовала. — Батюшки мои, да меня-то на ферме, должно, заждались — председатель грозился пожаловать с зоотехником!.. Ну, вы сидите, а я побегу!..
Она засуетилась, повязала голову легким платком и, не прощаясь с Анной, вышла из горницы.
Теперь Анна взглянула Павлу в глаза. В них были и мольба о пощаде, и раскаяние, и тревога, и набежавшая слеза. И ей стало его по-человечески жаль.
«Понял, спохватился»,— беззлобно подумала она.
— Аня, Анечка, милая моя!.. — проговорил он, кладя пятерню на грудь. — Я так перед тобой виноват!..
«Да, виноват»,— согласилась она и, вспомнив их расставание у речки, его клятву приехать из армии на побывку прямо к ней с малышом, расплакалась, закрыла лицо руками.
Она не слышала, как Павел вскочил со стула, как, зацепив его ногой, опрокинул, как подошел к ней. Лишь почувствовала на плечах его руки, когда-то такие ласковые и нежные, а потом бросившие ее в самую тяжелую минуту, и заплакала еще громче, навзрыд.
— Аня, Анютка, не надо, не надо, пожалуйста... — беспомощно твердил он. — Прости меня, родная, прости...
Она не слышала его. Она не обращала внимания и на то, как Павел взял ее руки, как заглянул в ее черные, залитые слезами глаза, смотрящие куда-то мимо него и ничего не видящие, как он хотел поцеловать их и не решился, а поцеловал пальчик, другой, третий, ладошку, вторую и опять пальчики, как потом осмелел и обнял ее за плечи, и стал целовать лицо, шею, уши, радуясь, что Аня не сопротивляется, что все обошлось так просто и легко.
«Ну вот и все, вот и камень свалился с плеч,— с облегчением подумал Павел.— Она простила меня, она меня еще любит!»
— Не плачь, Анечка, хватит, родимая,— успокаивающе говорил он.— Теперь все будет хорошо, ты ни о чем не пожалеешь!..
«А может, и вправду все повернется к лучшему? — замаячила мысль в ее затуманенном хмелем мозгу. — Да и что, собственно, случилось между ними — жили порознь потому, что так выпало на долю, что так сложились обстоятельства. Теперь все изменилось, в норму пришло, и Паша вернулся домой, ко мне и Юрке, и уже не бросит нас никогда, и мы будем счастливы!..»
