Добрая весть

—  Заходи к нам, Зина, не забывай соседа, — сняв вещи, благодарно тряс ей руку Павел.

Подумал: «Вот она бы себя упрашивать не заставила, сразу простила б все!» — и увидел, как зарумянилось от волнения ее лицо, как надеждой блеснули повлажневшие глаза.

Смущенно кивнув, Зинка прыгнула на телегу и вскачь погнала на ферму коня.

На дверях висел старый, видавший виды замок. Павел пошарил рукой под крыльцом и нащупал ключ — мать, уходя со двора, по-прежнему клала его на старое место.

Не успел войти в дом и осмотреться, как с фермы прибежала мать — Зинка обрадовала вестью. Забегала, засуетилась старуха: то и дело спускалась в погреб, хлопотала у плиты, лазила по гнездам в курятнике, собирая свеженькие яички, рвала с грядок огурцы и побуревшие помидоры, рассматривая привезенные сыном подарки, ахала и благодарила.

—  Аннушка вроде добрее ко мне стала, — выпив с сыном полстакана браги, разговорилась она. — То, бывалыча, начну о тебе что говорить, так оборвет, сердится: мол, неинтересно мне знать. А давеча помалкивала, слушала. И костюмчик, что справила я на твои деньги Юрику, приняла без звука, только хмурилась что-то, должно, для виду больше... Ну, а им что в подарение-то привез?

Павел открыл чемодан, выложил на сундук подарки. Только примут ли они их? Закурил. Налил себе и матери браги.

—  Я, Пашенька, не буду пока — сердце от нее, окаянной, буровйт, — сказала мать. — И тебе покуда пить не советую — Аннушка скоро будет.

—  Аня?.. — подскочил на стуле Павел и глянул в окно на  улицу.

—  Она, — улыбнулась Ольга Тихоновна. — Ты не серчай на меня, я к ней послала с запиской-то соседского паренька на лисопеде... А ты успокойся: бог не выдаст, свинья не съест. Покушай что-нибудь еще.

Но есть уже Павлу не хотелось.

Ах, мамка, мамка, ну зачем ты поторопилась! Сперва надо было поговорить с ним, рассказать ему все об Анне и Юрике, чтобы знал, как вести себя с ними. А что он знает о них теперь?

Ничего, если не считать тех пустяков» о которых писала ему в письмах мать да рассказывала, когда была у него в Астрахани, да то, что узнал от людей сегодня...

Болван он, болван что ни на есть! Надо было скорее, когда Анна открылась ему, сказать матери, что у него уже есть жена, что скоро у них будет ребенок и что зря она на что-то рассчитывает еще. Покудахтала бы и перестала. Теперь сама об этом толкует и его обвиняет во всем, думал он, пытаясь оправдаться перед самим собой. И не мучился бы он столько лет со своей Клавочкой, не жил бы двойной жизнью. Да и разве это была жизнь — сам там, а мысли его — здесь, с Юркой и Аней?!

Разве так можно жить?

Ну, ошибся он, ну, струсил, спорол глупость тогда, по дурости своей на пакость решился — все это он прекрасно понимает. Но ведь надо учесть и то, что это было давно, когда он еще ничего в жизни не понимал, не разбирался в людях, когда был слеп и легкомыслен как котенок и не мог хорошее, настоящее отличить от показного. Неужели он должен за это расплачиваться всю жизнь, тем более теперь, когда все понял и осознал?

А как думает он сам?

Говорят, судить самого себя во сто крат тяжелее, чем принять от других самый справедливый приговор: совесть не подкупишь, от себя никуда не спрячешься.