.jpg)
Было за полдень, когда Анна, заменив у трактористов на стане прочитанные книги на новые и оставив им свежие газеты и журналы, подъехала ко второй молочнотоварной ферме, что в Грибках. Ее встретили доярки. Окружили телегу, помогли перенести привезенную литературу в красный уголок.
Анна развязала стопки книг, разложила их по столу и начала принимать у девушек те, что они уже прочитали.
В комнату вошла Зинка Строкова, и Анна, глянув на нее, заметила в ее глазах беспокойство.
— Тебя там Ольга Тихоновна кличет,— потянувшись через стол к газетам, сказала она деланно равнодушно.
— Здесь управлюсь — приду, — ответила Анна.
Интересно, что Остриковой надо?
А Зинка чего икру мечет? Уж не о Павле проведала чего? Видимо, ждет его, надеется... Неужто и вправду приедет он?
Анна записала в карточке выбранные доярками книги, оставила про запас им несколько штук, рекомендуя прочитать потом, и пошла к Остриковой. Ольга Тихоновна сидела за столом в маленькой комнатушке и что-то записывала в толстый конторский журнал.
— Добрый день, Ольга Тихоновна, — входя, сказала Анна. — Я вас слушаю.
— Здравствуй, Аннушка.
Острикова, не сводя внимательного взгляда с Анны, грузно поднялась со стула и, выйдя из-за стола, протянула руку. Анна пожала ее нехотя, чуть помедлив.
— Что это вы меня так осматриваете? — удивилась она.
Старуха облегченно вздохнула, чуть насупившись, рукой показала на широкую скамью, стоящую у стены. Анна села.
«Так и есть — болтовня,— успокоилась Ольга Тихоновна, тщательно ощупав глазами стройную, худощавую фигуру женщины.— Но ведь не бывает же дыма без огня! Раз говорят люди, значит, что-то есть промеж Анькой и Серегой, я и сама несколько раз видела их вместе. Спросить Аннушку, может быть, откроется?»
— Торопишься?
— Не очень. Обед готов — в печи. Если и запоздаю, Юрка найдет что пожевать и сам, не впервой!
— Выходит, не дожидается постреленок мать?
Анна встретила выжидающий взгляд старухи, смущенно улыбнулась, и подавленный было вздох вырвался наружу.
— В том-то и дело, что не всегда садится один за стол. Перехватит что-нибудь и опять за свои дела, — грустно сказала она.
— А вот это — плохо! — отрезала старуха и, поймав удивленный взгляд Анны, добавила: — Ребенок он, растет сейчас, развивается. Значит, и кушать должон в один час, и спать ложиться...
— Но, Ольга Тихоновна, я ведь работаю, не сижу дома! — возмутилась Анна.
— Знаю,— успокаивающе проговорила та, — потому и молчу. — И продолжала уже задумчиво, проникновенно: — Трудно тебе с ним, а за мальчонкой глаз да глаз нужон: и поговорить, и обласкать, и на путь истинный наставить, а где и шлепнуть, наказать...
Старуха присела на табуретку, положила на колено Анны мозолистую натруженную руку, заглянула в ее большие черные глаза.
— А сама-то как живешь? — вдруг вырвалось то, что так мучило и волновало, на что она так страстно желала получить ответ, чтобы раз и навсегда покончить со всеми сомнениями и тревогами.
Анна настороженно взглянула на старуху, пытаясь понять, что же на сей раз заставило ее задать этот вопрос, и по робко-умоляющему взгляду и мелко-мелко вздрагивающим ресницам, по трясущейся на ее колене старческой руке и безмолвно шевелящимся, словно недосказавшим что-то губам поняла, что спросила Ольга Тихоновна на этот раз не ради праздного любопытства, что она сочувствует ей, Анне, что стала наконец уважать в ней женщину, мать и, может быть, даже близкого человека. И это открытие, столь неожиданное и дорогое, так взволновало Анну, что она почувствовала вдруг, как что-то щекочет и сдавливает ей горло, как слезы навертываются на глаза.
