Ольга Тихоновна Острикова сошла на перрон, огляделась по сторонам — Павла нигде не было.
Весточку ее не получил он, что ли, или куда уехал в рейс?
Хмурая, обиженная, она несколько минут стояла на месте, все еще надеясь, что сын где-то здесь и найдет в людской сутолоке мать. Потом взяла вещи и, обойдя стороной зал ожидания, вышла на привокзальную площадь, еще сияющую глянцем недавно политого асфальта. Увидев на остановке автобус, заторопилась.
Дома ее встретила Клавдия.
— А нам телеграмму только-только принесли, — пригласив свекровь в комнату, сказала она, — я даже собраться на вокзал не успела, и Павлик на работе...
«Не больно-то и спешила ты», — оглядев ее домашний наряд, подумала старуха.
— Я вас сейчас накормлю...
— Благодарствую. Обожду Павла-то.
Клавдия не настаивала. Она знала, что мать Павла и не любит ее, и за невестку не признает, считая, что из-за нее сын не вернулся после армии домой, на Урал, и никак не может с этим примириться. И, по-своему мстя ей, не сказала вчера вечером Павлу о полученной телеграмме, не пошла встречать ее и сама.
«И какого черта она прикатила сюда!» — злилась Клавдия, посматривая на каменно-неподвижное лицо старухи и пытаясь понять, с чем ее принесло.
И так у них с Павлом жизнь не ладится, а тут еще свекровь.
Теперь нашептывать начнет ему, уговаривать, как в прошлый раз, вернуться на родину. Ну, да не на такую напала. За себя Клавдия сумеет постоять. Павел ей муж, хоть они и не расписывались, и она имеет на него прав не меньше, чем его мать. Да и не дурак он, Пашка, чтобы городскую квартиру с удобствами променять на захудалую деревенскую избу. Чего он там потерял, в своих Грибках? Скукота, серость, грязь, ни тебе магазинов приличных, ни развлечений. А Павлик от всего этого уже отвык. Да и разве плохо ему, заядлому рыболову, здесь, в Астрахани? Рядом река, а выедешь за город, кругом ерики да ильмени, и рыбы в них пропасть. Лови себе на здоровье! И какие у него заботы? Весь дом на ней. Явится Павел с работы — тут и вкусный обед, и стаканчик водочки, и ласка...
Вот только он что-то недоволен все в последнее время. Больше молчит, куда-то уходит и поздно возвращается домой, подчас навеселе. Допытывалась, в чем дело.
Так молчит или отговаривается пустяками. Мол, устаю на работе, потому и настроения нет. А то упрекнет — скучно дома, не с кем позабавиться. А разве она одна виновата, что у них до сих пор нет детей?
Ведь все хорошо у них было вначале! И любили они друг друга, и никуда он без нее не ходил, и не имел от нее никаких секретов. Даже специальность себе выбрал по ее совету — выучился на шофера...
Что же произошло? Почему изменился Павел? Верно, мать тому причина. И этой змее подколодной изволь еще угождать... И никуда не денешься.
Клавдия перевела дух, сказала голосом смиренным, почти елейным:
— Мама, я в магазин сбегаю, скоро приду.
Сидевшая у окна Ольга Тихоновна даже не повернула головы.
Едва Клавдия ушла, явился Павел.
— Мама?! — обрадовался он, бросился к ней, крепко обнял. — Что же ты не предупредила о приезде?
— Как же, сынок, как же — сообщила, — проговорила она, внимательно оглядывая сына. Подумала: «Возмужал, а как будто и не изменился». — Да вот твоя полюбовница сказывает, что с опозданием весточку принесли.
Она любовалась сыном: высокий, статный, белокурый красавец. Весь он дышал ловкой, молодой силой. Когда торопливо умывался в ванной, она видела, как играют его бицепсы под гладкой загорелой кожей, и враждебное чувство к Клавдии поднялось с новой силой.
Переодевшись, он усадил мать на диван, присел у стола напротив.
— Ну, рассказывай, как живешь, что у нас нового?
— Слава богу, грешно жаловаться. Вот толечко места одна не нахожу, да и тяжко — стара стала. А ты, знай, обещаниями потчуешь. Когда же домой? Или всю жизнь куковать с Клашкой порешил?
