Рассвет уже забелил восток, когда Коршевой и Серховцов возвращались в батальон из штаба полка.
Небо опять нахмурилось, и даже брызнул мелкий дождь, Коршевой обрадовался, мол, слава богу, нелетная погода и бомбить нынче не станут, но Серховцов предостерегающе кашлянул.
— Это тучка мокрая накатилась,— и показал на разрывы низких облаков, откуда местами подмигивали звезды.
О случившемся им не хотелось говорить. Слишком ошеломляюще ударило сообщение командира полка, оно было подобно ранению, когда вокруг все онемело, ты о нем знаешь, но боли настоящей еще не почувствовал. И по мере возможности, ее, эту боль, стараешься оттянуть, заглушить текущими заботами.
. — Якорьков распорядился расположить людей по обеим линиям обороны,— заговорил Серховцов,— и я одобрил это. Меньше скученности во время обстрела и бомбежки, меньше потерь. Надо сказать командирам других рот, чтобы последовали примеру.
— И строго предупредить; всех бойцов, чтобы в белый свет, как в копеечку, не палили,— добавил Коршевой.
По пути они заглянули на строящийся участок обороны. Стрелковые ячейки с норами и огневые точки уже были отрыты в полный профиль и хорошо замаскированы, сделаны землянки и наблюдательные пункты, и в случае нужды их можно будет занять в любой момент, хотя работы здесь еще хватало. Ходы сообщения были мелки или только намечены и передвигаться по ним можно лишь на четвереньках или ползком, не было еще ни одной деревянно-земляной огневой точки, и Коршевой решил, что если свою оборону удастся отстоять еще до вечера, то следующей ночью обязательно построит в каждой роте дзоты, углубит все ходы сообщения, попросит у командира полка саперов, чтобы те поставили перед окопами проволочное заграждение и хотя бы местами заминировали подступы.
Сейчас бойцы, выполнив полученное задание, группами покидали запасной рубеж и возвращались на передовую, следом за ними тронулись Серховцов и Коршевой.
В узеньком березовом перелеске, просматривающемся теперь насквозь, в четырехстах метрах перед обороной, они остановились. Коршевой собирался расположить здесь боевое охранение, но теперь передумал. Перелесок прекрасно виден был и со стороны противника, и людям в нем пришлось бы туго, а главное, немцы потом, выбив бойцов, заняли бы готовенькие окопы и оказались рядом с обороной в укрытии. И если не скажут ему за это «спасибо», то над незадачливостью посмеются. Нет, он, Коршевой, по-своему использует эту гриву — прикажет все деревья ночью спилить на уровень колена и свалить вершинами к своему рубежу — через ощетинившийся пнями и комлями перелесок сразу не пройдут ни танки, ни бронетранспортеры, а с пехотой его бойцы как-нибудь управятся!
— Может быть, Тихон, десятка полтора-два бойцов из тех, что ночью оставались на передовой и отдохнули, пошлем сейчас сюда? — предложил Серховцов.— Они много сделают!
Комиссар был прав, но Коршевой торопиться не любил.
— Посмотрим, что покажет утро,— ответил он и широко зашагал дальше. Уже подойдя к лесу, где расположится противник, еще раз внимательно оглядел полоску березняка, проверяя себя, прав ли в принятом решении.
Наступал рассвет, и вместе с ним начался вражеский обстрел.
