Неловкость

Они с минуту помолчали, думая о случившемся, и Андриящев понял, что Кремнев мыслит шире и глубже его, Петра,— не зря в академии учился, прошел Испанию и финские бои, и это его обрадовало. Они перебросились еще несколькими фразами и  Кремнев заторопился.

—  Извини, Петя, рад бы поговорить и былое вспомнить, да выпить с тобой чарку-другую, но ждет командарм. Надеюсь, теперь, найдя друг друга, опять не потеряемся... Держись,  дружище!..

Сейчас Андриящев ехал верхом в штаб дивизии и раздумывал, не получилось ли именно так, как предполагал Кремнев несколько дней назад, и если — да, то придется рвать кольцо и, значит, все бои последних дней были не больше, как прелюдия к тому, что ждет их впереди.

Может, зря они старались, сооружая в тылу запасной рубеж и.лучше было дать людям хороший отдых?..

Оказалось, вызывал к себе комдив не только Андриящева. В доме лесного кордона, где разместился штаб, уже находились все командиры полков и спецподразделений, они сидели на длинной и широкой лавке вдоль глухой стены, на табуретках в простенке, шепотом переговаривались и посматривали на дверь в другую половину избы, будто там лежал покойник, и они ждали, когда их туда допустят или же его оттуда вынесут сюда, на стол.

Андриящеву начальник штаба показал глазами на свободную табуретку, что стояла у входной двери, и едва тот опустился на нее, как дверь в другую комнату распахнулась и оттуда в сопровождении комдива вышел командарм.

Все встали,  замерли.

—  Здравствуйте, товарищи,— глуховатым, простуженным голосом проговорил генерал, внимательно оглядывая собравшихся, прошел за стол и движением руки разрешил всем сесть.

Его, генерал-майора Ракутина, Андриящев видел второй раз. Тогда он приехал с комдивом на командный пункт под Старое Мутище во  время наступления на Ельню, был свеж и бодр, его щеки блестели глянцем недавнего бритья. Сегодня Андриящев командарма не узнал. Лицо осунулось и посерело, веки набрякли, покраснели, под глазами синели отечные мешки, как у больного человека, да и взгляд был измученным и напряженным.

Значит, все, что говорили раненые бойцы, правда, понял Андриящев, и хотя готовил себя к этому, почувствовал, как тело цепенеет. Покосился на командиров других полков — те застыли в ожидании, видимо, не догадывались, о чем пойдет речь.

Ракутин кашлянул, как бы готовясь к речи и боясь ее начать, повертел шеей, будто тесен был ворот суконной гимнастерки,  сглотнул набежавшую слюну.

—  Сегодня ваш комдив спросил меня по телефону, почему дивизии урезали боеприпасы. Бои, мол, с каждым днем становятся ожесточеннее,— с трудом заговорил он, руками наваливаясь на край чисто выскобленного стола.— Все правильно. И тем не менее свое распоряжение отменить не могу. Механизированные и танковые соединения противника, глубоко обойдя нас с севера итога, пересекли пути подвоза боеприпасов, горючего и продовольствия...— и вдруг он зашелся в мучительном кашле.

Лицо его побагровело от напряжения и, на глазах выступили слезы. Ракутин нахмурился, утираясь платком и одновременно следя за впечатлением от своих слов, но люди молчали, ожидая чего-то еще, и он заговорил опять.

—  Да, с восточной стороны пока сплошного фронта нет, и каждый из вас, вероятно, думает, что самое разумное в. нашем положении наметить конкретные участки и на них готовиться к прорыву, а части и соединения полностью обеспечить всем необходимым. Но и этого, товарищи, я сделать не могу. Вернее, не имею права. Я, как и другие командармы, часть войск которых оказались отрезанными западнее Вязьмы, получил приказ командования: занять круговую оборону и по возможности дольше задержать здесь основные силы армий «Центр»!.

Всего ожидал услышать Андриящев,  но не этого.

Он как-то сразу сгорбился, опустив голову на грудь, полез в карман за куревом, вынул пачку, взял папиросу. Закусив зубами мундштук, зажег спичку и прикурил. И никто ему не сделал замечание.

Напротив. Генерал Ракутин тут же разрешил курить...