Якорьков повернулся к Хизанашвили, сидящему тут же, в землянке, кивнул ему.
— Может быть, лейтенант, я в чем-нибудь ошибся? — спросил его.
— Ва-а, генацвале, все правильна!.. В бою нада думать, харашо думать: как обмануть немца, как его убить. Обмануть всегда можно, нада сильно захатеть. И пабедишь!.. А когда фашист окружает, он не так осторожен, как в бою. Думает, крышка русским, у них теперь руки трясутся, ноги трясутся, можно голенькими взять. И лезет, как баран в ворота. Вот тут и бей его!..
Лица бойцов начали светлеть, кто-то даже засмеялся, сказав, что душу фрица они уже маленько раскусили, потому и не могут те выбить их с занимаемых позиций, хотя и больше их числом, и танки с бронетранспортерами на них бросают, и артиллерия с минометами гвоздит все время, а нынче и бомбить начали, да только выкусили русского свинца и уползли назад не солоно хлебавши, и Якорьков облегченно вздохнул. Верно, хмуры бойцы, задумчивы и озабочены их лица (что ни говори, а неизвестность всегда страшит, а может, и о семьях вспомнили, о детях и матерях?!), но растерянности и запавшей в глаза тревоги он не заметил ни у одного. Теперь поверил, что не дрогнут, не подведут в бою.
Более определенно высказались пулеметчики старшего сержанта Грохарева.
— Наш козырь, товарищ старший лейтенант, внезапность,— сказал Шишкарев.— Огонь по гадам будем открывать, откуда они не ждут, им и деться будет некуда.
Пусть только побольше лезут, чтобы меньше их оказалось там, за Вязьмой,— показал рукой на восток.— Не подведем Москву, так говорю, мальчики?!
— Я, если понадобится, за Москву жизнь отдам!..— вдруг выпалил Сергей Рябухин и покраснел, устыдившись своего порыва, но Якорьков по вспыхнувшим в его глазах ярости и решительности понял, что этот мальчик с тонкой шеей и ни разу еще не бритыми щеками выполнит обещание.
— Скажи и ты, Закир, чего молчишь, как сыч? — толкнул Шишкарев локтем в бок Шамсутдинова,— сейчас мы клятву даем друг другу!..
— Пачему молчу? Думаю, Сашка, шибко думаю,— не торопясь заговорил Закир.— Мой дом — Астрахань ехать надо, там близко города есть речка Кизань, от Волга начинается, на речке стоит Татарская Башмаковка. Мое село. Я помидоры сажал, баклажаны сажал, перец, мал-мал арбузы и дыни тоже. Бальшой урожай палучал мой звено! Сейчас все ребята армию пошли, дома девки остались, ребятишки, старики. Последний письмо писали — мы урожай за тебя получим, ты фашиста бей так, чтобы Астрахань не пришел... Я так думаю: если Москва не будет, немец Астрахань придет, Курск придет, везде придет. Значит, фашиста стрелять надо тут, чтобы на Москва не пошел, чтобы Москва целый остался! Я с Тимкой Суховей так буду стрелять!.. Скажи ты, Тимка!
— А пошто гутарить-то попусту? — удивился Тимофей, чуть дернув в сторону раненой шеей.— Москва за нами, понимаем. Неужто мы не русские?!
Тимофею захотелось рассказать о родном Донбассе, где шахтерил и прожил все свои двадцать пять лет, если не считать действительную, похвалиться Одаркой, что работает на шахте коногоном и ждет его, сказать, что за нее готов любому гансу горло перегрызть. Но говорить он не умел да и стеснялся. Удрученно вздохнув, он махнул рукой.
Кратки были и Головастенко со Славиным.
— Колы приказано, що ж тут балакать? — вопросом на вопрос ответил младший лейтенант.
— Я — комсомолец!..— гордо сказал Кирилл.
«Не-ет»,— раздумывал Якорьков, сидя в окопе восстановленного наблюдательного пункта, где его контузило (второй раз сюда уже не попадет, сказал себе), не испугались люди окружения. А все потому, что поняли — ради Москвы должны принять все, а Москва — всему голова!..
