За нами — Москва

Весть об окружении Якорьков и Хизанашвили восприняли спокойно. И тот и другой уже не раз побывали в огненных мешках, прорывали их и благополучно уходили с бойцами. Они знали, что окружение само по себе не так-то страшно, как кажется вначале. Тут прежде всего требуется выдержка и терпение, а в сочетании со стойкостью и неуемным желанием победить,- оно мало чем отличается от обычного боя, когда ты по-настоящему обороняешься или наносишь врагу неожиданный удар.

Другое волновало командиров — Москва.

Как она там стоит, закрыта ли войсками, надежно ли опоясана оборонительными линиями, которые, слышали не раз от прибывших в полк москвичей, начало строить население столицы еще летом? Этого не знал никто, не только в их батальоне, иначе бы сказали, что и как. Можно было только предполагать, что где-то что-то не сработало да судить о размерах беды, если бы назвали время, которое следует тут продержаться. Его не указали, стало быть, положение на подступах к Москве не из приятных, потому командование и пошло на крайность, приказав им занять тут круговую оборону.

Якорьков было испугался за своих бойцов. Им еще не привелось драться в окружении, о нем они имели представление понаслышке. А многие рассказы очевидцев, в которых действительность сочеталась с преувеличением и даже вымыслом — навеяны страхом. Такие рассказы создавали в воображении людей неприглядные картины, с паникой, горечью поражений да той счастливой случайностью, что помогла рассказчику выбраться из кольца живым.

Поэтому-то Якорьков и счел необходимым развеять пораженческие россказни бывших окруженцев, шагая с комбатом и комиссаром во взводы, он решил обязательно рассказать о пропавшем батальоне бывшей Сотой, а теперь Первой гвардейской дивизии.

Случилось так, что батальон капитана Бабия немцы в бою отсекли и окружили под Острошицким Городком за Минском. Дивизия пыталась вызволить его, но враг оказался готовым к деблокирующему удару. А тут противник обошел Минск с севера и юга, и дивизия получила приказ отойти за речку Волма, чтобы не оказаться в наметившемся мешке.

Да, и такое случается на войне — отошли, а товарищи остались, не смогли им ничем помочь. Надо было сохранить для последующих боев тысячи других бойцов. Больно поступать так, не приведи господь кому-нибудь испытать подобное чувство. В содеянном винишь себя, хотя вины твоей в том нет.

Все считали, что товарищи бились до конца,— в этом никто не сомневался! — в штабе уже готовили списки без вести пропавших. А под Ельней, куда с боями вышли в середине июля, вдруг повстречали капитана Бабия, он был цел и невредим. И не только он! В его батальоне, когда тот оказался в окружении, насчитывалось около шестисот штыков,  а вывел Бабий к своим более тысячи человек!

Оказалось, бабийцы заняли круговую оборону, дождались, когда главные силы немцев тронутся вперед за отходящими нашими частями, прорвали кольцо и потом с боями шли по вражеским тылам, громя обозы и попадающиеся на пути фашистские подразделения, к ним присоединялись бойцы и командиры из других полков и дивизий, отбившиеся от своих.

А вывод прост, как истина: надо верить в свои силы,, "тогда тебя и удача не оставит, надо огнем выжигать любрй случай паникерства, быть стойким и решительным в бою!...

—  Спросите лейтенанта Хизанашвили, он тоже прошел огонь и воду, медные трубы и фашистские зубы, а они похлеще, чем у черта! — и живой он, вот он, перед вами, и бойцов своих привел. Правда, не всех. Но тут уж ничего не сделаешь: они били немцев, немцы били их. Но не смогли добить. Честь и хвала таким воинам!