Завтрак

Куда-то в тыл журавлиным клином высоко над обороной потянулись фашистские бомбардировщики, нудным гулом сотрясая воздух, потом в распогодившемся небе появилась «рама» и, увидев ее, Коршевой решил никого из батальона на рубку березняка не посылать — сразу заметит, гадина, и передаст по радио своим, а это было ни к чему. Пусть уж пни да комли увидят в последний момент да потом и думают, как быть!..

На командном пункте батальона их ждал завтрак, и Шебунков сокрушался, что кулеш порядком поостыл, мол, подождать придется, пока он разогреет, но комбат с комиссаром временем не располагали.

—  Трохи раньше надо было думать,— буркнул Коршевой.— Подавай,  как есть!

Ели молча, и только под конец, когда ординарец и телефонист отлучились,  заговорил Серховцов.

—  Может, Тихон, до вечера не будем людям говорить? Лишнее расстройство, разговоры, а тут надо вести бой...

Усы Коршевого чуть дернулись в усмешке — он тоже об этом думал. С одной стороны комиссар прав — у него самого, комбата, как услышал об окружении, руки опустились, а тут еще приказано стоять. И не известно, скоро ли придет к ним помощь, а может, и не придет, может быть, там, за Вязьмой, никого и нет, и командованию надо скорее залатать дыру, чтобы прикрыть Москву, потому они здесь и остались! С другой же стороны — могут поползти разные кривотолки, а уж если пойдут, то недостатка в них не будет/ Слухи же к добру никогда не приводили. Вот и кумекай тут. Куда ни кинь — всюду клин!..

Он подумал о том, что большинству из них, видимо, отсюда не уйти и эти пышные массивы леса с перелесками под Вязьмой станут вечным их прибежищем. От этого сделалось больно и обидно, и рассудок не хотел с этим мириться.

Но что попишешь — война. Да такая, какой и не мыс? лилось. И прошло-то немногим больше трех месяцев, а сколько ребят сложили головушку, батальон его после Ельни убавился на одну треть. Чем же он, комбат, лучше тех, кто погиб, что так боится за свою жизнь? А разве боится? Нет, он солдат. А у солдата — долг, и его надо выполнять, а то и Руси не станет! Не один он под Вязьмой оказался, многие тысячи. А что струхнул маленько поначалу, так он же человек живой, как все. Да, все люди, и никто умирать не хочет. Вот и комиссар примолк, должно быть, тоже, как и он, чувствует...

И вдруг мысли потекли в другую сторону.

У Алешки жинка, кажись, подалась в Ростов к своим — дочка там живет у бабки с дедом... А где сейчас его семья? Писал Анечке в Воронеж, где до войны служил, чтобы ехала с Витькой в его Стадиревку на Ставрополыцину, там, мол, легче будет с пацаном, у батьки с матерью хата большая, свой сад и огород, хозяйство, да за сорванцом всегда присмотрят старики, когда сама уйдет в школу на уроки, а уж ежели что случится с ним, так в обиду не дадут. И не знает, послушалась ли его!

Представил сына, вихрастого, со щербатым ртом и серыми озорными глазенками, так и стреляющими по сторонам, и почувствовал, как защемило сердце: увидит ли его?

К горлу подкатил комок. Коршевой испугался, что комиссар заметит, как он расхлюпался, больно дернул себя за прокуренный ус и полез в карман за табаком и трубкой. Все, Тихон, кончай наводить тень на ясный день, приказал себе. Еще бабка надвое сказала, чем обернутся тут бои,  и нечего раньше времени  распускать нюни.

Обстрел обороны усиливался. Когда через несколько минут Шебунков с окровавленной щекой влетел в блиндаж, зажимая ее ладонью, отдельные разрывы снарядов и мин уже трудно было разобрать.

— Где тебя черти носят? — набросился на него Кор-; шевой.— Опять  что-нибудь   промышлял?!

— Летят... там летят фрицы, товарищ капитан!..— выдавил он побелевшими губами.

— Перевяжите!..— бросил Коршевой Серховцову и телефонисту и выглянул из блиндажа.

Со стороны поднявшегося над лесом солнца заходили на бомбежку двенадцать одномоторных «юнкерсов». Разворачиваясь, они вытягивались в цепочку, и вот головной клюнул носом, с завыванием проваливаясь в пике с выпущенными, будто когти, красными колесами, и, когда, сбросив две бомбы, взмыл вверх, Коршевой ясно разглядел черные кресты, обведенные белой краской, на плоскостях с желтыми концами.

—  Что-о, не видел, как бомбят?!— схватив за руку, затащил его в блиндаж Серховцов.— Ну, капитан, что же будем делать?

—  Правду говорить, Алеша, правду! — твердо молвил Коршевой.— С нею, матушкой, и воевать легче, и умирать. Атаку отобьем и пойдем с тобой в роты, сами поговорим с людьми!..