Первое, что увидел Якорьков, открыв глаза, были звезды. Они показались ему мерцающими шляпками серебряных гвоздей, вбитых в вышине, и он с полминуты рассматривал их, точно выискивал знакомую, ни о чем не думая, пока сквозь звон в ушах не различил близкий залп нескольких винтовок, потом еще один и еще, и насторожился.
Что это? Салют?
Ну да, на дворе ночь, бой стих, и люди отдают последний долг погибшим. Но как же это он уснул?!
Он почувствовал холод на голове, дотронулся и обнаружил пузырь с водой. Снял его, сел, стараясь припомнить, как все произошло.
Было около десяти, он лежал тут же, под сосной, ожидая, когда поутихнет головная боль и отпустит тошнота, чтобы потом, воспользовавшись моментом, когда Славина чем-нибудь отвлечется, ускользнуть в роту, и спросил у нее каких-нибудь порошков. Надежда . словно, обрадовалась просьбе, порылась в санитарной сумке, что-то нашла, высыпала в кружку с водой. Вскоре он почувствовал, как боль стала отпускать и сделалось легче, еще помнит, как Надя предложила поесть, сказав, что у нее осталось от завтрака кусок хлеба, яички и ломтик домашнего сыра., которые привез ездовой из медсанчасти — та находилась где-то у деревни Семлево в тылу, и сельские женщины принесли домашнюю снедь раненым. Но он отказался, не желая лишать ее маленького запаса, и закрыл глаза.
И все!..
Неужто она вместо порошка от головной боли всыпала ему снотворное?
Он увидел Надежду у костра среди бойцов-санитаров. Она сидела на валежине с обломанными ветками и ела из котелка, держа его на коленях, то и дело вкусно облизывая ложку, и Якорьков сглотнул слюну. Поднялся на ноги и, чуть пошатываясь, направился к костру.
— Вы-и?..— удивилась Надежда, точно он свалился с неба, но тут же подвинулась, освобождая место рядом.— Зря поднялись, товарищ старший лейтенант, вам надо лежать...
— А вы еще таким же порошочком угостите?
— Пожалуйста,— обрадовалась она, не уловив подвоха в его просьбе, и повернула голову к ездовому, крутившему «козью ножку».— Дядя Ваня, подайте мне сумку!
— Не беспокойтесь, военфельдшер,— с усмешкой цр'д-говорил Якорьков, опускаясь рядом с ней на ствол дерева,— я уже выспался за все последние дни и еще на неделю вперед. Что в роте?
— Мне военврач приказала, как вы проснетесь, отправить вас в медсанчасть,— поняв, что он разгадал ее хитрость, проговорила Надежда.— Сейчас дядя Ваня отвезет...
— Не торопитесь, я никуда не поеду,— спокойно, но твердо вымолвил Якорьков, доставая кисет и свертывая цигарку, и Надежда по его тону поняла, что он сделает тай, как решил.
«Ну и черт с ним,— сказала она себе,— ему же будет худо». Но военврач, что скажет она? Что, что, пусть сама с ним разговаривает, а с нее хватит и своих забот — за весь день только сейчас присела, она тоже человек! А тут с капризами, хочу не хочу, только командовать умеет!..
Надежда с упреком взглянула на Якорькова, взяла свой отставленный к огню котелок.
— Можете отправляться, держать не стану!..— с обидой высказала она, вновь принимаясь за еду.— И пеняйте потом на себя!..
Якорьков взял из костра огрубевшими пальцами уголек, раздул его и прикурил, раздумывая над ее словами. Ишь ты, надула губы! Но он же чувствует себя неплохо, разве только адская боль в голове да шумит в ушах, но это скоро должно пройти. Почему же она его грозит отправить в тыл? Была б полегче обстановка, сам, пожалуй, не возражал бы с недельку поваляться, но сейчас не до того. В роте остался комиссар, а у него и своих забот хоть отбавляй, да и не строевик он, с делами лучше справился бы Славин, которого он, Якорьков, уже знал и которому верил.
Надежда управилась с ужином и пошла с котелком к ручью, растворившись в темноте. Чем-то она напоминала ему его Надюшку, такую же строгую к себе, своенравную и упрямую, и от этого еще более любимую. Потому, наверное, он и приглядывался к Славиной, ревниво следя за каждым ее шагом, и по мере возможности оберегал ее от любой напасти. Как и многие мужчины, он уверился, что женщине нет места на войне, и не только жалел их, встречая на фронтовых дорогах, но и старался чем-нибудь помочь, как-то облегчить их тяготы.
— Сами-то хоть отдохнули? — спросил Надежду, когда она с мокрым котелком вернулась к костру и повесила его сушиться на воткнутую у огня палку.
