Самопожертвование

И вот Якорьков перед ним, присел на корточки и забеспокоился, не плохо ли ему!

— Та що об том говорити!.. — махнул рукой Остап. — От порешил я з пулеметим задержати нимцив туточки — заховаюсь у окопи та побачимо, як воны, скаженные, поле-зуть...

—  Ты что, Остап, рехнулся?.. — обомлел Якорьков. — Тебе ж...

—  Не житти мне, товарищ старший лейтенант, — со спокойной горечью, как о давно решенном, перебил его Головастенко и взмолился: — Не злякайтесь, задержу я нимцив, а хлопци, що у пулеметив, зпонадобятся вам!..

Якорьков оторопело смотрел на взводного.

Ничем не выделялся он среди других командиров, разве что нерасторопностью, не всегда понятным и оправданным спокойствием, за что нередко ему доставалось, примирял с собой лишь тем, что был исполнителен, без претензий на выдумку, на дерзость. И вдруг такая отчаянная решимость! Откуда она, с чем связана? Или до времени дремала в его душе?

В уме Якорьков отметил — прав Остап, вряд ли выдержит со своим ранением в предстоящих передрягах по тылам врага, и военврач давеча сказала прямо, что для спасения его жизни необходима срочная ампутация обеих ног, да оперировать нет времени, и кто знает, представится ли такая возможность в ближайшие часы? И все равно не мог решиться.

Недоумевал, назначал людей в прикрытие и не терзался совестью, хотя не мог не понимать, что кто-то из них, а может, и все, останутся на высотках. А тут человек сам просится на неминуемую смерть, и ты уже не решаешься уважить его просьбу! Не потому ли, что у тех какой-то шанс имеется уцелеть и догнать своих, а у Головастенко — ничего?

—  Товарищ комбат... Ко-остя!..— вдруг с обидой, упреком и злостью воскликнул Остап, впервые назвав Якорькова по имени, как самого близкого человека, и у него что-то дрогнуло в груди.— Це ж моя остатня прозьба!..

—  А если, Остап, плен? Тебя ж они...— и недоговорил — тот знал лучше его, что будет, по случаю в медсанбате.

—  Чи я сдурив?.. Ни, у мене е до хрицив подарунок, — и вытащил из кармана шинели «лимонку». — Во, бачилы?.. Прикажите знести до огневой!..

Больше говорить с ним Якорьков не мог. Спазма сдавила горло, задохнувшись, он порывисто обнял Остапа, уткнувшись лицом в его заросший щетиной подбородок, потом резко оторвался и молча показал бойцу и ординарцу на носилки.

—  Там возьмете у младшего лейтенанта документы!.. — бросил им и, не решаясь еще раз встретиться с Головастенко взглядом, быстро пошел прочь.

С какими людьми, с какими только людьми ему выпало воевать!..

На душе было гадко, что отправил раненого товарища на смерть, и больно, что теряет такого командира (ругал себя, что был с Головастенко порой несдержан, груб), и обидно, что лишь сейчас понял его доброе, большое сердце.

И он такой не один!

Припомнились вернувшиеся в строй из медсанбата недолечившиеся бойцы, так выручившие роту, и Славина — дерзкая, но смелая и трудолюбивая дивчина, и старший сержант Грохарев, что ценой своей жизни помог обезвредить фашистский пулемет, и до последней секунды стрелявший в солдатню из «максима» Закир Шамсутдинов. Разве под силу одолеть таких гитлеровскому отребью, когда многие из них своим подвигом продолжают воевать и после своей смерти?!

На высотке его уже ждал командир полка, там же были все командиры рот. Они торопливо докуривали вонючие трофейные сигареты, проверяли оружие, поправляли на себе снаряжение.

—  Еще пять минут, — посветив фонариком на часы, сказал, ни к кому не обращаясь, Андриящев.

—  По местам!.. — приказал всем Якорьков и, взяв за руку Славина, крепко ее сжал.