Дорога

Якорьков опешил: что понадобилось взводному, его же медики устроили на одну из своих повозок с другими тяжелоранеными, лежал бы уж да лежал, и ждал, когда все кончится! Но не пойти на зов не мог — а вдруг пришла его последняя минута?

Заторопился в лощину, к повозкам.

—  Что, Остап?.. — спросил, увидев Головастенко почему-то не на двуколке, а сидящим подле нее у носилок на земле. — Тебе   плохо?

—  Спасу нема, товарищ комбат, ноженьки, що огнем палять... — замотал  тот  головой   и  обреченно  вздохнул.

Он хотел сказать, что пока довезли его сюда — какие-то два-три километра! — он проклял белый свет — каждый метр дороги с ее тряской доставался ему нечеловеческими страданиями, он и кусал губы, и стонал, и матерился, хотя всегда самого воротило от матерщины, на ухабах у него от тряски темнело в глазах.

Сразу же после разрыва мины он не ощутил боли, только онемели ноги и непривычно вывернулись в стороны, боль пришла позже, когда врачиха укладывала их в лубки и скорбно качала головой, и он понял, что ноги уже не ноги — он их не чувствовал, что не вынесет долгого пути. Хотелось жить, тянуло увидеть своих — Ганну, такую добрую, ласковую, и особенно детей, и с отчаянием подумал, с кем останутся без него Андрейко, маленькая Ганночка, Иванко, Петро да Игнатко, и по его давно не бритым щекам потекли слезы.

Но тут он представил себя без ног — какой из него теперь хозяин! Не ему, главе семейства, а жене и детям придется думать обо всех, в том числе и о нем, калеке, коль жив останется, сидеть подле него, кормить. Не человек — обуза! И в пути по тылам врага немало доставит он лишних забот людям, может быть, займет место того, кто сможет снова скоро стать на ноги и опять бить проклятых фашистов. Врачиха это понимает, да не может сказать. Да только ли она?! Сейчас его жалеют, как всех раненых, потом будут проклинать в душе, что с ним приходится возиться, когда и самим не сладко. И кто знает, что впереди их ждет? Всяко случиться может — кругом враги, и после прорыва не оставят их в покое, будут снова бои, и чем все окончится, никто не ведает!
А если повозки с ранеными попадут в руки фашистов?
Остапа  пробрал мороз.
Нет, он уже видел, как гитлеровцы чтут раненых, тогда, к счастью, при нем оказалось оружие и он крепко стоял на ногах, мог себя защитить. Теперь придется с покорностью телка ждать своего часа...
Остап прислушался к тихому разговору пожилых санитаров, один из них гадал, удастся ли выделенным в прикрытие пулеметчикам задержать фашистов, пока медсанчасть с ранеными уйдет в прорыв, другой, перебив его, поведал, что ребят туда определили молодых и крепких, он самолично видел, как они шли мимо с пулеметами и коробками лент, и Остап вдруг подумал, а почему им, здоровым, суждено оставаться тут, а его, уже ни на что не годного куда-то увозить,— это нечестно, несправедливо, и чем он, командир, хуже других, кто ради дела не жалеет себя? Идет война, война не на жизнь, и люди дерутся насмерть, и каждый человек должен все сделать для того, чтобы день за днем все меньше оставалось на его земле паршивых фрицев, чтобы скорее их добить.

Тогда почему же он чего-то ждет, почему до конца не выполнит  свой  гражданский  долг?

Остап окликнул одного из санитаров — тот до ранения служил в его взводе и теперь все время держался поблизости, чтобы при нужде чем-нибудь помочь, и попросил его отыскать и позвать комбата.