Последний шанс

Наступал вечер, бой по всему обводу окружения полка постепенно замирал, и Андриящев понемногу успокаивался. Первую часть плана удалось решить. «Язык» Славина остался в руках, не увенчались успехом атаки гитлеровцев и на других участках обороны. Это вселяло веру, что реальна и вторая половина плана — прорыв,— и он готовился к ее осуществлению со всей тщательностью, сознавая, что другой попытки вырваться уже не будет.

Следовало накормить людей и дать им отдых перед решающей минутой, но о первом нечего было и говорить. В запасе не осталось ни сухаря. Но люди особо не роптали. Андриящев разрешил отдых, чтобы хоть как-то люди восполнили свои силы, и, объявив о своем решении прорываться, предупредил, что все остальное будет уже зависеть от каждого из них.

Никто из комбатов и ротных, вызванных им в штаб, не .задал ни одного вопроса, ничего не предложил, хотя такая возможность им и была предоставлена. И Андриящев увидел как после объявленного приказа посветлели лица, вспыхнули глаза, кое-кто улыбнулся.

Все взвесив и рассчитав, Андриящев в душе все-таки верил в успех, но невольно, уже по привычке, старался поставить себя на место вражеского командира, окружившего полк. Что тот думает и как себя поведет?

Ответил сам себе:
— Русские доживают последние часы, настанет день, и с ними будет покончено.

Откуда такая уверенность?

Пожалуйста! У них, во-первых, нет боеприпасов, иссякло продовольствие, у них колоссальные потери и поэтому они оставляют в строю даже раненых.

Красноармейцы вымотались, их силы на пределе. Дальше. За время обороны русские ни разу не попытались вырваться из котла, хотя в первые дни окружения для этого имели достаточно сил. Почему не воспользовались моментом? Очевидно, на то имели приказ — так заявили пленные: за Вязьмой, мол, Москва, рассчитывали стойкой обороной здесь помочь своим под столицей.

Теперь они такую возможность упустили. Да и на что можно надеяться, когда, чтобы отбить следующую атаку, бойцы вынуждены подбирать на поле боя оружие и боеприпасы! И вот результат: в минувший день русские уже не смогли удержаться на ряде позиций, кое-где отошли на последние рубежи, а какое-то крупное подразделение окружено, и его участь по сути дела решена.

Что им осталось еще? Прорываться теперь?

Смешно! Да и какими силами, с чем? А если и решатся на безумство, то с какой стороны? Конечно, на восток! Они и раньше, попадая в кольцо, неизменно стремились вырваться в сторону своих. Вот там-то на всякий случай и можно сосредоточить небольшой заслон, расположив его во втором эшелоне.

Пусть сунутся!

В лучшем же случае русские сложат оружие и сдадутся. Иначе — штурм, смерть! Почему этого не хотят понять?!

Не-ет, понимают, тут же ответил уже за себя Андриящев, только по-иному. Не там ждете русских, если только ждете прорыва, их кое-чему научил уже горький опыт, хотя и пришлось за такую науку расплачиваться кровавой юшкой. Больше — шалишь, один раз можно остаться в дураках!..

«Но стоп, не торопись, Петр, «гоп» скажешь, как выскочишь   из   ловушки! — предостерег   себя Андриящев.— А вдруг фашистский командир не глупее тебя и предусмотрел возможность прорыва и на запад?»

Не верилось в такое Андриящеву — слишком уж педантичны немцы, больно дисциплинированны и самоуверенны, чтобы отступить от привычного. Еще никто их этому не научил, он в этом на ряде примеров убеждался не раз и все-таки понимал, что рисковать сейчас не имеет права, иначе этот ночной бой для них станет последним.

Оставаться же хотя бы еще на день в окруженном лесу и на славинском «языке», значило подписать себе смертный приговор — в таком исходе он тоже не сомневался. Люди просто не выдержат, и дело тут не только в боеприпасах. Выдохлись бойцы, многих от голода тошнит, у иных кружится голова, других уже при ходьбе ведет из стороны в сторону. А ведь из оставшихся в полку трех с половиной сотен человек больше половины ранены, и если еще в строю, так держит их на ногах лишь одна надежда вырваться из окружения.

Значит,   сперва   разведка?

Да, обязательно!..