Километра три остатки полка быстро шли на юго-запад, затем повернули на юг; через полчаса наткнулись на лесной проселок и, выслав несколько человек в головную заставу, двинулись за ними.
— Не останавливаться, вяземские герои, пошевеливайся!.. — шагая вдоль растянувшейся колонны, подбадривал людей Якорьков. — Великое дело сработали: выстояли, прорвались!..
Но с каждым километром движение замедлялось, бойцы в рядах падали то там, то тут, и товарищи по строю поднимали их, поддерживая, вели.
— Совсем расквасились подразделения, товарищ подполковник, — подождав на обочине командира полка и пристраиваясь к нему, сочувственно вымолвил Якорьков. — Черепашьим шагом тащимся...
— Все правильно, комбат. Но пока их держат ноги, надо двигаться, подальше убраться в темноте. А короткий отдых ничего не поправит: потом не поднимешь никого!..
Это Якорьков испытал уже на своем опыте.
Так же, как сейчас, шел он со своей ротой от Червени к Березине под бомбежками и обстрелом, не разрешая людям даже короткой остановки; еще в большей спешке отходить пришлось потом по заболоченным лесам от Березины к Днепру. Бойцы брели, не соблюдая строя, в почерневших от пота гимнастерках, и загнанно хватали воздух раскрытыми ртами, он слушал жалобы и брань и не выдержал, остановился у маленького, в два десятка домов, сельца. И не успели оглянуться, как налетели вражеские мотоциклисты. Потом чуть ли не рвал волосы на себе — пятая часть роты осталась на поле боя, а командир полка его вгорячах чуть не расстрелял.
Теперь он знал — правильно действовал тогда генерал Руссиянов, не разрешая командирам делать положенных по уставу привалов, пожалей он тогда бойцов, и вряд ли сотовцы пробились бы к своим. Смяли бы их фашисты, где-нибудь обложили и уничтожили б по частям. И поэтому не осуждал сейчас решение Андриящева.
Трещала голова, временами поташнивало, но Якорьков не пытался разобраться, отчего больше мутит — то ли еще напоминала о себе контузия, то ли мучила рана, плохо заживающая и нагнаивающаяся, то ли давала знать усталость. К боли за последние дни он притерпелся и внимания на нее старался не обращать и сейчас машинально потер лоб ладонью, в сердцах помянув невинного черта.
Хуже приходилось с отяжелевшими ногами. Болел каждый сустав, каждая мышца, ноги предательски разъезжались на выбоинах вконец распустившегося проселка, цеплялись за корни деревьев, и он, чтобы не упасть, расставлял их как можно шире и временами оглядывался, словно кого-то искал. Сперва, занятый мыслью, удастся ли оторваться от противника, не понимал, что же заставляет оборачиваться, позже, как втянулись в лесной массив и опасность удара с фланга миновала, до него дошло — не хватало комиссара, к которому уже привык, с которым неизменно делился всеми заботами и тревогами.
Якорьков не видел, как погиб Серховцов. Планшетку комиссара ему принесли после боя и рассказали, как тот, расстреляв все патроны, в рукопашной отбивался автоматом от солдат, пытавшихся схватить его живым, как размозжил голову одному, перебил руку второму, как упал, сраженный очередью третьего.
Нет, Якорьков не винил себя в его смерти — сам находился в первых рядах, самому изрешетили полу Шинели! А иначе поступить не мог. Гитлеровцы, вопреки ожиданию, оправились от удара довольно скоро и пытались с флангов сомкнуть разорванное в перелеске кольцо, и они с Серховцовым бросились туда. Один направо, другой налево. И пока не пропустили в разрыв «мешка» весь полк, теряли бойца за бойцом, сдерживая атакующих солдат, и хорошо еще, что выручала огнем трофейная минометная батарея — она помогла прижать немцев к земле и отбросить их в сторону...
