У деревни

К рассвету подошли к лесной деревушке и, свернув с проселка, углубились в лес. Там пересчитались.

—  Двести тридцать седьмой!.. — назвал себя крайний в строю боец.

Якорьков шумно вздохнул — почти столько же было в его роте бойцов после пополнения, когда они оставили в начале октября ельнинский рубеж!

Потом все спали. Все, кроме командиров. Часть из них несла охрану лагеря, несколько человек отправилось в деревню на разведку. Они же, в случае успеха, должны были раздобыть там у крестьян что-нибудь из еды.

Светало.

Дождь перестал, и Якорьков не мог вспомнить, когда это случилось: во время прорыва, на марше или совсем недавно. Он, как и все, за ночь промок до нитки и ему теперь были безразличны мокрая трава, град капель, осыпающихся на него с ветвей. Обойдя дозоры, он подошел к костру — в кругу нескольких командиров на раскорячившейся сучьями валежине сидел, сгорбившись, подполковник Андриящев, и вдруг он выпрямился, встрепенулся.

—  Взгляните, товарищи!.. — и показал на развернутую карту — ее с полевой сумкой убитого во время прорыва офицера подобрали бойцы лейтенанта Славина и передали потом в штаб, — и все сгрудились над ней.

Объяснять никому ничего не требовалось.

Синим карандашом на ней были четко очерчены обводы окружения, вначале общий — жирным извилистым овалом с севера на юг чуть западнее Вязьмы, где оказались армии, с указанием числа; потом неровными кружками уже потоньше, их было в общей сложности десятка полтора, и часть из них перечеркнута крест-накрест, и тоже даты; непомеченными осталось шесть обводов, в том числе и их, самый маленький, но день — 15 октября на нем уже кто-то написал простым карандашом.

—  Поторопились с нами,— насмешливо промолвил Ан-дриящев, — Впрочем, перечеркнут сегодня, мол, уничтожили...

Никто не возразил.

Взгляды командиров с жадностью потянулись на восток, и Андриящев, перехватив их, нетерпеливо расправил на полевой сумке загнутую часть карты. Там, невдалеке от среза, у села Бородино сверху вниз тянулись параллельно две зигзагообразные линии, синяя и красная, с заштрихованными стрелами направления ударов, с наименованием частей и соединений.

—  Нашим бы эту карту!.. — вырвалось у Якорькова, и вдруг он обрадованно оглядел товарищей.— А ведь гитлеровцы-то  застряли   под  Москвой!..

И как-то сразу у него посветлело на душе — не зря они стояли насмерть здесь, под Вязьмой, приковав к себе ударные силы фашистских армий, нацеленных на Москву, не зря понесли тяжелые утраты!

О пережитом он уже не думал, оно теперь казалось несравненной мелочью в гигантской битве за столицу. Фашистам не удалось с ходу прорваться к Москве, Москва жила, Москва сражалась на дальних подступах! И он верил, что не склонит головы.

Стоило во имя этого принести все жертвы, стоило испытать все, что привелось им в огненном котле за эти десять беспримерных дней вяземской сечи!..

И удивился.

Неужто только десять?!

Там, в боях под Минском у Острошицкого Городка и потом на Волме и под Червенью, на Березине, Днепре ему казалось, что если люди и держатся, то лишь на последнем дыхании. Оказывается, можно перенести и большее, знать бы только наверняка, во имя чего!..

Над головой, мирно шелестя, покачивались ветви, с дерева на дерево перепархивали невзрачные пичужки и, тоненько посвистывая, спрашивали: «Чьи вы?.. Чьи вы?» — будто удивлялись непонятным пришельцам, оказавшимся у них в лесу, где-то рядом пустил в тишине по сухостою звонкую дробь дятел, и она, напомнив опостылевший пулеметный треск, заставила Якорькова вздрогнуть и вернула на оставленные рубежи.

С болью подумалось ему: когда отгремит великая война, туда придут с цветами люди и с благодарностью поклонятся безымянным холмикам неизвестных ребят, может быть, где-то там, на самом видном месте, из небытия поднимется боец, и на нем будет гранитная, простреленная осколками и пулями шинель, в руках винтовка и граната, и станет он в веках напоминать потомкам, что жил, что очень любил жизнь и ради нее на родной земле не пощадил свою...