К тому, что противник мог отсечь и отсек все-таки батальоны полка от остальных частей дивизии, Андриящев был готов с того момента, когда их отрезали от основных сил армии и резко убавили дневную норму боеприпасов, и долго удивлялся и недоумевал, как еще держатся на своих рубежах подразделения. Скажи ему кто раньше, что можно обороняться и бить врага, рассчитывая в основном на его же боеприпасы, он посчитал бы такого человека более чем легкомысленным и не стал бы с ним долго разговаривать.
Верно, случалось и такое, что в подразделениях, куда по тем или иным причинам своевременно не смогли доставить патроны или гранаты, бойцы, захватив на поле боя оружие, тут же обращали его против врага. Но такое относилось к разряду исключительных случаев. О такой именно находчивости и смелости бойцов часто писали в «Боевых листках», ставили в пример другим.
Андриящев давал себе отчет, что противник рано или поздно разберется, откуда у них, русских, берутся боеприпасы — и тогда немцы могли придумать что-нибудь иное. Ждал это самое иное сам, готовился к нему и готовил подчиненных командиров, не слишком веря, что и тогда выйдет из воды сухим.
И предчувствие его не подвело.
Немцы, применив дымовые шашки и снаряды, атаковали рубежи по всему фронту котла, но особенно силен нажим оказался на участке батальона Якорькова да на стыке с соседними полками. И если у Якорькова противнику удалось подразделения лишь потеснить, окружив на высотке один из малочисленных взводов Славина, то на флангах полка они прорвались, бросив туда крупные силы пехоты, и эти фланги пришлось спешно заворачивать, занимать круговую оборону, и тут уже Андриящев бессилен был что-либо изменить.
Он позвонил в штаб дивизии, как только наметился вражеский прорыв, потом еще раз, когда батальоны, отойдя к лесу, огнем в упор отбросили немцев от опушки и принялись окапываться. На чудо Андриящев не надеялся, но связь еще работала, и Кремнев, объединивший здесь под своим командованием все силы, должен был знать о происходящем.
— Я ничем не могу тебе помочь, Петр, — прямо сказал тот, и Андриящев услышал в его голосе нескрываемую горечь и обиду. — У самого положение аховое. Но знай, что бы ты не предпринял и чем бы не завершились твои попытки спасти людей, ни тебя, ни твоих бойцов или командиров я никогда и ни в чем не посмею упрекнуть. Вы все были героями, и я буду лишь гордить... — и голос оборвался.
Эх-х, и попрощаться не успели, не смогли даже друг другу удачи пожелать, болезненно скривился Андриящев, и, как ни тяжело было на душе, с удивлением отметил, что ему почему-то стало легче, и в первый момент не мог сообразить, отчего же это произошло. Дело клонилось к трагическому финалу и следовало выбирать одно из двух: плен или смерть. Он не хотел ни того, ни другого, и вдруг уцепился за последнюю надежду — вырваться из кольца, и тут понял, что, став самостоятельным в решениях, вправе поступать так, как считает целесообразным. Это прибавило силы и подсказало, что не все потеряно, и он тут же приказал Якорькову зубами уцепиться за оставшиеся на славинском языке высотки, и помог ему всем, чем только мог...
