Коршевой и Якорьков

Серховцов обиженно поджал губу — зачем он так, можно бы по-человечески, и разве он, комиссар, не хочет жить? Он готов идти на прорыв хоть сейчас, надо будет, первым поднимется в атаку!..

Вспомнил Коршевого. Тот никогда не грубил, старался, что непонятно, объяснить, и редко повышал голос. Якорьков ему нечета. Прямой, чуть что, вспыхивает берестой и ни с чем не считается уже. Трудно с ним, хотя и... спокойнее. Больше норовит сделать сам, все решить скорее, будто комиссар вставляет палки в колеса, и поэтому торопится во всем и всегда его опередить.

А впрочем, может быть, он по-своему прав? С него в первую очередь спрашивает командир полка, и ему не всегда есть время на советы да настроение запасаться согласием комиссара. А тут еще долго командовал ротой без политрука, привык к самостоятельности. Наверное, следует меньше обращать внимания на его характер, кое в чем ему и уступать (одно ведь дело делают, и если оно исполнится хорошо, всем польза!).

И, в конце концов, прав, кажется, комбат — нельзя уже ждать у моря погоды, согласился он наконец с мнением Якорькова, решив, что командир полка, должно, имеет от полковника Кремнева на крайний случай какие-то указания, потому и действует (или собирается это сделать!) вопреки имеющемуся приказу, и их задача точно выполнить распоряжение подполковника Непонятно одно — для чего ему понадобились высотки Славина, глядящие на запад, а не на восток, куда бы следовало пробиваться? Может, решил тут устроить демонстрацию для отвода фашистских глаз?

Но, прислушиваясь, как Якорьков отдает приказание по телефону ротным выделить Славину бойцов, спрашивать его ни о чем не стал, опасаясь нового упрека или насмешки и веря, что скоро во всем разберется сам, к ничего Константину не ответил, когда тот, закончив разговор, сказал, что отправляется к Славину на высотки.

Видел, спешит комбат, и мысленно пожелал ему удачи.

Якорьков же не заметил ничего, и не потому, что был к людям равнодушен, черств или невнимателен. Не зная замысла командира полка, он пытался предугадать, какую роль в предстоящем бою ночью (а что это случится так, не сомневался!) сыграют высотки Славина, и на этом сосредоточил все мысли, стараясь поставить себя на место Андриящева.

Теперь, когда немцы вели бои почти одним стрелковым оружием, применив в наступлении дымовые шашки и снаряды, стало ясно, рассуждал он, что не только танки и бронетранспортеры, но и чуть ли не всю артиллерию отсюда забрали под Москву, и это говорило о многом: что там, под Москвой,  нашла коса на камень.

Какой же смысл идти на крайность?!

Но именно на это, видимо, гитлеровцы и рассчитывают, а раз так, командир полка прав, если решился использовать последний шанс!

Теперь Якорькова занимал вопрос о необходимости для полка высоток Славина, он прикидывал так и сяк, и вдруг хлопнул себя по бедрам.

—  Так ведь они трамплином станут!.. — невольно вырвалось вслух, и он, подходя по ходу сообщения к землянке Славина, оглянулся, испугавшись, что его мог кто-то услышать и решить, что комбат спятил и разговаривает сам с собой.

Но поблизости никого не было, и он успокоился, вошел в землянку. Славин, уронив голову на грудь, сгорбившись, сидел на патронном ящике у дальней стены, увидев комбата, нехотя поднялся, вскинув на него виноватые и в то же время горем залитые  глаза.

Якорьков украдкой вздохнул, ругнув себя, что зря накричал на него по телефону, узнав, что военфельдшер оказалась со взводом Хизанашвили в окружении. Разве он, ее брат, этого хотел? Теперь сам как в воду опущенный, должно, и клянет себя, и не может простить, что отпустил туда сестру. Как ему помочь, словом разве утешишь?