День девятый

Андриящев без вызова явился в штаб дивизии и не обратил внимания на удивленный взгляд Кремнева.

—  Что будем делать, товарищ полковник? — официально начал он, взглянув исподлобья.— За минувшие сутки кормили бойцов один раз—.выдали жиденькую похлебку из пшеницы и по сухарю на человека. Завтра и эту норму придется убавить наполовину. Ладно, с питанием можно перебиться. А как быть с боеприпасами: получили по десяти патронов на бойца...

—  Знаю, Петя. У тебя остался хоть резерв патронов и гранат.

—  Держу на прорыв!

—  А если его не будет? — озадачил Кремнев.

—  То есть, как это не будет? — возмутился Андриящев, шагнув к нему от порога, и, остановившись в шаге, гневно глянул ему в глаза. — Ты что хочешь, всех оставить здесь?!

—  Не кричи, Петр. Присядь, — морща крупный нос, показал тот на свободную табуретку. Ему стало обидно, что товарищ, всегда понимавший его с полуслова, вдруг заупрямился и ничего не хочет разбирать, и досадливо качнул головой. — Не во мне дело, пойми. Все мы отсюда не уйдем, ты это знаешь. Много тяжелораненых, нет транспорта, кто-то кого-то должен во время прорыва и отхода прикрывать. Но суть не в том. Пока мы держимся, немцы не могут снять отсюда все свои войска и бросить их на Москву. И это — главное!..

Андриящев сник, отвел глаза в сторону. Сутулясь, он разбито опустился на табуретку, снял фуражку и в сердцах хлопнул ею по колену. Ему стало и неловко, что товарищ разъяснил то, что он знал и понимал сам, и больно, что ничего нельзя тут исправить или изменить, и до глубины души обидно, что, видимо, здесь, под Вязьмой, война закончится и для него, и для всех его бойцов и командиров, и никто никогда не узнает, что им довелось испытать и пережить, он не представлял, как теперь посмотрит подчиненным в глаза, как объяснит, что именно на их долю выпала горькая участь — лечь тут костьми, чтобы другие смогли под Моек-, вой остановить и разгромить фашистские полчища.

—  Люди живут надеждой на прорыв, — как бы оправдываясь, глухо проронил он, — ею пока и держатся... — и поднял на Кремнева вопрошающий взгляд.

Кремнев молчал.

Черт его знает, как лучше поступить!

С одной стороны прав Петр — человек силен, пока во что-то верит, пока надеется на лучшее. С другой — честно ли от людей утаивать правду, тем более, когда знаешь, что за нее, правду, люди не щадят себя, сознавая, что многим из них здесь суждено остаться навсегда, в лучшем или худшем случае (сейчас не разберешь!), попасть в плен?

—  Ладно, Фомич, — догадываясь, о чем может думать товарищ, заговорил Андриящев вновь. — Даже с моим резервом боезапаса мы выстоим от силы еще день-другой. А что дальше? Последнюю пулю себе? Я — готов. А как приказать людям? Значит... плен?.. Ты об этом подумал?

—  И не раз, Петя,— удрученно качнул головой Кремнев, на секунду смежив набрякшие веки глаз. — И, честно говоря, молю господа, чтобы осколок или пуля нашли меня раньше, чем случится последнее...

Кремнев смотрел на сникшего товарища, но тот молчал. Сгорбился, уронив руки между колен.

—  Что ж, может случиться и такое, — тяжело вздохнул Кремнев. Он верил, все равно рано или поздно, но люди поймут, что иначе он, коммунист, старший тут командир, поступить не мог, не имел права, и что сейчас, когда Москве требуется их помощь, не пристало думать о последствиях.

—  Да, Петр, стоять до последнего, иного не вижу! — еще раз повторил Кремнев, не спуская решительных глаз с Андриящева. — А там обстоятельства покажут, как себя повести, что лучше предпринять!..