Вылазка

Сашка надел на пилотку трофейную каску и на четвереньках отполз в сторону по мелкому ходу сообщения, из него ящерицей проскользнул в воронку, что была шагах в пяти, и там подождал с минуту, потом по-пластунски перебрался в следующую, еще в одну, и затаился. Больше на пути воронок не было, а до танка, где зеленели трупы и лежал пулемет, оставалось метров двадцать. И ни одной ямки или ложбинки,  ни одного даже поганого кустика!

Возвращаться назад Сашка не собирался, он не привык останавливаться   на  полпути.

«Успею, пока заметят да станут ловить на мушку!..» — верил он в свою звезду и, сжавшись в комок, как рысь перед   броском,   метнулся   вперед.

Немцы открыли по нему огонь, когда он пробежал две трети расстояния и в злорадстве ощерился, веря, что и на сей раз оставил их с носом, но тут чем-то обожгло бедро. «Падлы!» — сваливаясь рядом с убитым немцем, пробормотал Сашка и прикрылся им, потянулся за пулеметом, потом перебросил к танку снаряженные патронами магазины и пополз туда сам. Пули свистели вокруг, чвиркали по броне, но он уже не обращал на них внимания.

Саднила нога. Он глянул на нее, увидел на брюках расплывающееся пятно крови, зло выругался, но принялся за дело. Прижавшись спиной к гусенице танка, спустил одежду и осмотрел рану. На его взгляд она была пустяковой — пуля прошила мякоть, и Сашка успокоился, мол, заживет, как на собаке, могло быть и хуже. Закончив перевязку,   осмотрелся.

О возвращении назад до вечера не могло быть и речи — немцы его надежно стерегли и надо было что-то соображать.

Что ж, перекантуемся, легкомысленно решил Сашка, вечер не за горами! Но заметив, что немцы усилили обстрел обороны, насторожился. Убьют ведь, гады, ни за понюх табаку! — и  пополз  под танк.

Тут было понадежнее, чем снаружи, но пули и мелкие осколки могли найти его и здесь, проскочив в щели катков, и Сашка, вытащив из чехла лопатку, принялся за окопчик. Когда ложбинка была готова, устроился в ней и облегченно вздохнул, хотя в горле першило от окалины и сгоревшей краски. Черта с два теперь его возьмет мина или пуля.

И вспомнил о новом взводном.

Лейтенант Славин, должно быть, разорется, как узнает, что он бросил расчет и подался за фрицевским «козлом». Еще доложит ротному, а с тем, знал, шутки плохи.

Не терпит старшой, когда люди без нужды рискуют жизнью, за рисовку принимает. А разве он, Сашка, рисовался? О пулемете думал, старался ради пользы. Да и что Якорьков сделает? На губу не посадит — нет ее тут, дальше передовой не пошлет, а в медсанчасть он не пойдет и сам — не хрена ему в тылу делать! Похуже было, когда в колонии пощупала его шпана пером (ножом), и то в санчасти не валялся, через   неделю   зажило...

Немцы, выпустив по танку десятка два мин, должно, решили, что со смельчаком покончено и перенесли огонь на линию окопов, куда била и артиллерия, и Сашка, приподняв голову, посмотрел вперед. Танк застыл наискосок к речке. Из-под него хорошо просматривался весь противоположный берег вплоть до коряги, где засел Закир. Вдруг он увидел, как из траншей к воде ползут цепи солдат в потемневших от воды шинелях, видно, уже окунулись в эту речку. Первые из них были метрах в полустах от берега.