Не числом а умением

Погода опять испортилась, но люди этому были рады.

Густые облака, будто пороховой дым от рвущихся бомб и снарядов, ползли над обороной с запада на восток, суля какой-то отдых от всевидящих глаз «стукача», как назвал Сашка Шишкарев «раму» — двухфюзеляжный самолет-разведчик и корректировщик. Не прилетят и бомбовозы, и уже это одно вселяло надежду на какое-то облегчение.

—  Дождя 'бы только не было,— высказался Рябухин.

—  А хрен с ним, с дождем, он фрицев тоже мочит,— отозвался  Шишкарев,— перебьемся!

Он ждал вечера.

Основную позицию ему с Рябухиным и Смуриным пришлось сменить тотчас же после второй атаки, немцы засекли ее и едва их уцелевшие солдаты добрались до своих траншей, как рядом стали падать мины. Пришлось, разобрав пулемет, поскорее перебираться на запасную. Но и там пробыли лишь часа два — повторилась прежняя история. Сейчас они сидели на дне ложной позиции с валяющимся на бруствере разбитым макетом пулемета, которую углубили и привели в порядок и на которую немцы пока внимания не обращали, то ли решив, что точка уничтожена, то ли разобрались в своей прежней ошибке.

—  Нет, братва, мне такая жизнь не светит,— сказал Сашка Шишкарев, закуривая трофейную сигарету, и, затянувшись дымом, сплюнул.— Ну и дерьмо же, а не табак, и как его фрицы курят! Дядь Вась, дай-ка твоего.

Шишкарев позицией был недоволен. Ячейку они ночью здесь отрыли наскоро у заметного бугорка, и она просматривалась со стороны немцев — не зря же они по ней так садили! Было ясно, что с первыми же очередями пулемет тут обнаружат и накроют сразу. Вот Шамсутдинов здорово устроился! Сидит себе на мыску под корягой, где он, Сашка, давеча искал вражеского пулеметчика да не нашел, и в уc не дует: с фронта прикрыт мелкими кустиками, и хоть они от пуль не защита, немцам не заметно, где он, зато сам видит все, что делается вдоль берега у понтонов, и еще ни разу сегодня не менял огневые. А тут ломай голову, куда сунуться еще, иначе хана, пристукнет фриц со всеми потрохами. А у него, Сашки, счеты с фашистами еще не сведены, только за Грохарева поклялся сотнягу укокошить, когда хоронили Николку. Правда, сегодня он с Рябухиным десятка полтора-два мрази уложил, но это не в счет, сами нахрапом лезли со своей «психической», вот и   заткнул   им   пасть.

Докурив цигарку из смуринского самосада, Шишкарев высунул трофейную каску на разбитый взрывом мины бруствер и стал ждать, заметят ли ее фрицы, но пули над ячейкой не повизгивали, и он, чуть приподняв каску, глянул  в  образовавшуюся  под ней  щель.

До берега отсюда было шагов полтораста, и все это пространство засорили фрицевские трупы в жабьих шинелях, похожие на охапки только что скошенной травы, Особенно много их было у сгоревшего танка, что громоздился на полпути к речке, там они лежали густо, чуть ли не один к одному — славно резанул он тут кинжальным, и даже одного с ручным пулеметом угробил, тот хотел за танк, должно быть, схорониться да оттуда бить, но не успел. Неплохо бы его пулемет прибрать к рукам — Сережкин-то забрал-таки Славин вместо разбитого у стрелков, а у гансиков можно разжиться и патронами!

—  Серега,— сказал он, высматривая, как лучше подобраться к танку,— гляди тут в оба, а я до танка и назад.

—  Зачем, товарищ сержант, еще заметят...

—  Типун тебе на язык,— кольнул его взглядом Шишкарев.— Делай, что приказывают!