Вот ранило его, а ведь могло и убить, и тогда сразу же нашли бы во взвод замену, хотя и нет в резерве ни одного среднего командира. Найдут и теперь, назначат кого-либо взводным из сержантов; как это сделали во многих подразделениях, где выбыли командиры, размышлял Головастенко. Отсюда следует, и беспокоиться ему за взвод нечего, надо чуточку о себе подумать. Дома под Белгородом у него Ганна со старой матерью и древним дедом остались да ребятня, мал мала меньше: Андрейко, пятнадцатый годок пошел, теперь помощник матери, присмотрит и за скотиной; Ганна-маленькая — школьница еще, но что-то матери поможет и по дому; Иванко, Петро и Игнатко — мелкотня совсем, и все они думают о нем, ждут его живым, а не похоронную с казенными словами: «Пал смертью храбрых».
Но его тревожила и обстановка.
Ну, привезут в медсанчасть, рассуждал он, пусть даже в санбат. А дальше? Дальше — все. Войска в окружении, а раненые размещены в лесу, потому как фашист все села и деревни бомбит и обстреливает на бреющем полете из пулеметов любой перелесок или овраг, где .только заметит какое-либо движение. А уж про повозки на проселках или машины, говорить нечего. Так что не больно-то сладко приходится и в тылу!
«Но тамочки хоть пули та осколки не свистят, та атаки не отбивають!» — напомнил ему слащавый голосок, и Головастенко тяжело вздохнул.
Он не хотел уже думать, как сложатся дела по фронту окружения, если немцам удастся прорвать их оборону, что станет завтра с ним и всеми ранеными, которых спрятали в лесу. Все это, считал он, можно будет обдумать и решить потом, когда подожмет срок, да и виднее станет, что и как лучше предпринять...
Славина закончила перевязки, и дядя Ваня, ездовой лет за пятьдесят, вывел из-под елового шатра санитарную двуколку.
— Что же вы решили, товарищ младший лейтенант? — спросила Надежда, подходя к нему.
— Та що ж решать, колы болить, зараза!..
— Тогда — садитесь в повозку! — вдруг рассердилась Надежда и, повернувшись к нему спиной, пошла прочь.
А вот Кирилл - дурак, не уехал в медсанчасть, хотя боли у него похлеще были, чем у Головастенко, и старший лейтенант Якорьков вернулся в строй, и командует, не обращая внимания на слабость. Почему же остались они? Жаль стало с бойцами расставаться? Или велел так поступить их командирский долг?
Надежда остановилась под разлапистой сосной, где на подстилке из лапника и сена только что сидели и лежали раненые в ожидании отправки, и бросилась на нее. Ей было обидно за всех тех, кто сейчас в окопах отбивал очередную вражескую атаку, каждую секунду рискуя жизнью, хотя понимала, что раненый имеет право на лечение, что он его пролитой кровью заслужил, и вдруг вспомнила слова брата, сказанные день назад:
— Эх, Надька, Надька, и зачем ты подалась в армию, когда могла остаться в тылу, сейчас бы в госпитале где-нибудь работала, и мама не беспокоилась бы хоть за тебя!..
Нет, она не жалела о принятом решении, сама при окончаний медучилища просила в заявлении, чтобы направили в действующую армию, и была несказанно обрадована, оказавшись с братом в одном полку. Не думала только, что придется так тяжело, что сразу увидит столько крови, покалеченных и истерзанных войной тел и многим раненым не сможет ничем помочь, что люди будут умирать на руках, глядя на нее измученными болью и еще теплящимися надеждой глазами, и она, успокаивая их, сможет кривить душой.
Взяла бы винтовку да сама отправилась в окопы, но кто же ей это разрешит?!
