Головастенко

Резать гимнастерку и рубаху, когда его привели на медпункт,   Головастенко Славиной   не  разрешил.

—  Та хиба ж це дило, хвельдшер, щоб цилу верхню та исподню рубахи изводить зазря?  Я  усе скину сам!..

—  Так лишнюю ж боль терпеть придется...

—  Ну  так  що,   трохи   покривлюсь...

Рана была касательная, неглубокой. Осколок разорвавшейся в ходе сообщения мины прорезал одежду и распорол Головастенко мышцу чуть ниже левой лопатки.

Надежда, ухватив пинцетом пластину зазубренного металла, резко дернула на себя и, убедившись, что рана не проникающая в грудную клетку, наложила тугую повязку.

—  Ничего опасного, товарищ младший лейтенант, недельки через две все заживет.

Она помогла ему надеть нижнюю рубаху с алым пятном крови на месте пробоины, гимнастерку, через дыру которой гляделась белая повязка, и бинтом привязала руку к туловищу.

—  Посидите пока в сторонке, управлюсь с остальными ранеными, дядя Ваня повезет вас всех в медсанчасть... — так Надежда поступала всегда, не заботясь уже, как сложится лечение дальше — не до того было! В медсанчасти и санбате врачи опытные, если требовалось, больных отправляли дальше, в армейский передвижной госпиталь, но сейчас она подумала, что там раненых хватает и без Головастенко, получившего легкое ранение. Он мог бы остаться в строю. Здесь он необходим бойцам как командир. И спросила его: — Или во взвод вернетесь?

Он передернул здоровым плечом, отвел в сторону глаза.

—  Решайте,— сказала Надежда и поспешила к раненым, что ждали своей очереди.

Головастенко   задумался.

В первый раз пришлось ему в армии самостоятельно решать свою судьбу, всегда этим занимались ротный или it он безропотно, как всю свою жизнь, делал то, что от него требовалось. Не увиливал ни от чего, но и не вылезал вперед. Помощниками в делах ему были природная смекалка,   спокойствие   и   неторопливость.   За   последнее ему часто доставалось, и он не раз недоумевал, за что же ругают, когда он дело сделал, как и другие, но малость после их, зато без переделки.  Как все люди с доброй и открытой душой, он прощал то, на что другой бы смертельно  обиделся.

Сейчас вроде бы представилась возможность жизнь дальнейшую самому решить, но он не понял Славину: и в медсанчасть отправить посулила, и предложила в роде бы  во  взвод вернуться.

«Ты ранетый, Остап, — шептал ему на ухо сладенький голосок, — а ранетых лечить треба в госпитале або в медсанбате, та и ступай же туды, нихто словом не зобидит!» — и   Головастенко   верил   этому   голоску.

«А хиба ж це не так? — спросил он себя. — З нимцами воював честно, не злякався, як заяц, не ховався, як хорек, усе що приказывалы, исполняв. Шо ще треба?!»

«Як же що? — вдруг возразил ему второй Головастенко. — Хвельшер .руку до пуза привязала, та рана и не замает, мабудь, у взводи швидче заживе? Тамочки бойци водни осталысь, як циплята без квочки, що воны без його робить  станут?»
Но что-то мешало ему с этим согласиться.