Коршевой с удивлением смотрел на разгневанного комиссара — таким он его видел впервые. В уголках рта его показалась пена, круглые зеленоватые глаза потемнели и были злы, и казалось, что он вот-вот вцепится в него. Усмехнулся Тихон в усы — вот и поговори с таким по душам, ты ему обо всем нараспашку, а он тебя кулаком под ложечку!
Стало обидно, что ошибся в комиссаре, думал, друг друга всегда поймут и поддержат, а схлопотал по лбу. Что он, рисуется или ему все равно, что и когда произойдет?
В это Коршевой не верил.
Тогда, значит, умеет держать себя в руках?
Он еще раз взглянул на Серховцова, прочел в его остывающих глазах, грустных и обиженных, укор и вдруг почувствовал, как небритые щеки полыхнули огнем, будто по ним кто прошелся пучком крапивы. Опустил глаза, вздохнул и отвернулся, затянувшись дымом, и закашлялся так, что по лицу потекли слезы.
— У, чертов самосад!.. — проронил он, не зная, что еще сказать.
Тронул мундштуком трубки пшеничные усы, прокуренные по нижней кромке, и потряс головой, будто вытряхивал из нее весь набившийся вздор, взял сырые портянки, пропитанные ядреным потом, навернул их на ноги. С трудом надел сапоги и был доволен, что комиссар ничего больше не сказал, что опять лег на еловую постель и, повернувшись к стене, натянул .на голову шинель.
Да, Алешка прав, согласился он, все понимают тяжесть положения, но не подают вида один другому, иначе бы уже, наверное, раскисли, и каждого можно было взять голенькими руками. Почему же сдал он, комбат, повидавший в жизни больше, чем многие его бойцы и командиры?
Накинув шинель на плечи, Коршевой вышел из землянки в ход сообщения, подошел к стрелковой ячейке, отрытой ординарцем, и поднялся на ступеньку, глянув в сторону противника.
Немцы молчали.
Обнаружив, что в созданном ими «мешке» никого нет, они было с ходу ринулись вперед, надеясь сесть на плечи отходящим, но остановились у нового рубежа.
Бойцы, подпустив солдат к окопам, высветили их ракетами и встретили гранатами и огнем в упор, и они вторично испытывать ночью судьбу больше не решились.
О том, что станет утром, Коршевой думать не хотел. От думок этих у него трещала голова, а пользы ни на грош. На новом рубеже им, комбатом, сделано все, что надо и можно было сделать, подразделения успешно отразили первый удар врага. Оставалось ждать следующих событий, и самым верным было последовать примеру комиссара: лечь и постараться уснуть. Но он знал по опыту, что не сомкнет глаз, пока не разберется в себе и не поймет, что же его сковало и не дает покоя.
Трубка потухла, Коршевой вместо дыма втянул ядовитую горечь и, сплюнув ее, усмехнулся, подумав, что так же угас со своими мыслями и сам, и ничего, кроме горечи, на душе от них не осталось, а от нее так просто не избавишься. Он вытряхнул из трубки пепел, набил ее вновь табаком и тут же, присев в ячейке, раскурил, прислушиваясь к возникшему вдали прерывистому гулу. Гул то угасал, то нарастал, и только через несколько минут Тихон понял, что немцы, готовясь к очередному удару, стягивают с других мест к намеченному участку танки и бронетранспортеры, и этим участком избран ими район проселка, который оседлал его батальон.
Вот тебе, казак, и работенка к завтраку приспела, чтобы не журился, сказал себе Коршевой, жадно посасывая трубку и глядя на медно сияющую бляху луны, выплывшую в разрыве туч. В груди у него что-то шевельнулось и кольнуло. Он скрежетнул зубами о чубук трубки. Что ж, приходится увертываться и терпеть, идти на всякие хитрости и уловки, чтобы отбивать атаку за атакой и как-то удержаться. И только сейчас он понял, что же скрутило его и чуть не свалило с ног.
Не-ет, рано складывать руки, подумал Коршевой, если фрицы, вооруженные до зубов, до сих пор топчутся на месте и не могут их разгромить, надо обиду и злость приберечь для них, а на танки и бронетранспортеры управа пока найдется, надо сделать так, чтобы взвыли гитлеровцы!..
