Там хорошо где нас нет

—  Наверное, там хорошо, где нас нет, — раскрасневшись от выпитого и немного осмелев, начал Никита; он неторопливо облизал ложку и сунул ее за обмотку, подумал, что ротный не так уж грозен и строг, как кажется с виду, а внимателен, хочет его слушать, и бояться его глупо. — А думать, мне кажется, всем надо, а не одному командиру, и подсказывать друг другу, как мы делаем у себя...

—  Верно, Корин: одна голова — хорошо, две — лучше! — сразу посерьезнел Якорьков, с одобрением присматриваясь к Никите — еще мальчишка, а рассуждает уже как взрослый. Или эти два фронтовых месяца думать научили?..

Но мысль свою закончить не успел. Позвонил Славин и сообщил, что немцы, под прикрытием минометного огня, на стыке рот начали наступление пехотой — солдаты следуют вперед короткими перебежками, и Якорьков, приказав Корину пока оставаться тут у телефона, с Подзорцевым поспешил во взвод Славина.

Теперь уже не надо было ломать голову о противнике и в томительном ожидании считать минуты и часы, когда, где и чем он нанесет свой очередной удар. Ход был сделан и следовало на него ответить своим, конкретным.

Пока действиями роты он был удовлетворен. Во время танковой атаки противник потерял больше половины брошенных в бой машин и теперь, видимо, рисковать оставшимися танками не хотел, приберегая их для другого случая, а с пехотой воевать один на один и даже при перевесе живой силы они научились, и поэтому Якорьков за исход начавшегося боя не опасался. Он лишь хотел уяснить, на что рассчитывает враг, чтобы своевременно ответить контрмерами.

Но ничего нового в поведении гитлеровцев не обнаружил. Они действовали по давно уже знакомому шаблону, делая ставку на превосходство в силах, да старались использовать подходящие условия местности, чтобы нащупать стыки подразделений, вот и сейчас они ухватились за лощину, что змеилась к ним между покатыми холмами. Она поросла кустарником и ольхой и, хотя просматривалась с бугров их обороны, позволяла полускрыто одолеть часть пути, и солдаты пользовались попадающимися кочками и ложбинками.

Бойцы видели перебежки немцев, но не стреляли. Одни скрипели зубами или кусали губы от злости, что враг безнаказанно приближается к переднему краю и не жалеет боеприпасов, а тут приходится выжидать, когда фашисты подойдут на такое расстояние, что промахнуться просто невозможно, другие матерились и, выбрав себе фрица, уже не спускали с него глаз, будто лишь на нем сошелся свет, третьи, сдерживая ярость, ждали сигнала к открытию огня, и на Якорькова, проходящего мимо их ячеек по ходу сообщения, внимания не обращали.

Дзот Шишкарева находился шагах в тридцати пяти — сорока перед траншеей стрелков и прикрывал ее фланкирующим огнем в обе стороны, и Якорьков вполз в него, когда Сашка нажал на гашетку пулемета. Солдаты поднялись было от кустарника для последнего броска, но свинцовая струя хлестанула им во фланг, Шишкарева поддержали короткими очередями ручные пулеметы и огонь стрелков, и немцы, много не раздумывая, повернули вспять. Однако на свой рубеж не отошли, а залегли по кромке кустарника, что тянулся метрах в двухстах с небольшим от передовой, и начали окапываться.

Теперь расчет противника был ясен. Лощинка должна была послужить трамплином для броска вперед, а неудавшаяся атака выявить цели, чтобы артиллерией и минометами разбить их перед следующим броском.