Помощь

—  А ты объясни, что и за это надо колхозникам поклониться — они из своих общественных запасов кормят нас и скот колхозный не жалеют, — и, прикусив зубами мундштук трубки, стал загибать пальцы. — Приварок все дни мясной, в добавке не отказываем никому. Чего еще. А с хлебом может стать похуже, Костя. Выпекать негде. Деревни в нашем кольце немцы чуть ли не все поразбомбили и сожгли, сам видел, и бабы в уцелевших печах стараются что-то сделать, в основном ночами, когда не летают самолеты. Сейчас вот дождь, может, и днем будут печь...

Про настроение людей комбат не спрашивал, и Якорьков усмехнулся, но тут же одернул себя. Прав комбат: зачем больное-то ворошить? Все ждут помощи извне и не хотят признаться даже себе, что ее может и не быть. Наверное, это-то и хорошо, иначе найдутся и такие, что раньше времени опустят руки, мол, все равно погибать, какая разница, днем раньше или позже, и незачем принимать лишние мучения. Такое уже он слыхал этой ночью, когда с Хизанашвили зашел в землянку бывшего взвода Головастенко, где, вздернув раненый зад, лежал на животе тот самый боец, что чуть не угодил к немцам в качестве «языка».

Увидев со взводным командира роты, тот вскочил так быстро и проворно, будто и не болела рана, лишь скривил от боли лицо и опустил голову, и когда его спросил он, что же с ним делать за проступок, безнадежно махнул рукой.

— А что хотите, товарищ старший лейтенант, все одно тут подыхать, теперича  не выберемся!..

— Дурак ты, кацо, — не сдержался Хизанашвили, — за паникерство тебя расстрелять мало! У нас есть приказ стоять на месте, и ми стоим, прикажут прарваться — пра-рвемся. Все в это верят, патаму и не может фашист смять нашу оборону,— горячился Зураб и поэтому особенно выделялся его сильный грузинский акцент. — Ты-и не веришь в наш успех — умирай, черт с табой, не жалко абузу. Но ты же предал таварищей, заснув на пасту, и еще не хочешь ваевать!..

— Товарищ лейтенант, да я не про то думал!.. — взмолился боец, и на его глазах от обиды выступили слезы. — Виноватый я кругом, потому и сказать больше нечего, а немцу теперя я зубами глотку перегрызу, а живым не дамся!..

За него заступились бойцы, мол, воевал он неплохо, уже несколько фрицев имеет на своем счету, и попросили отдать им его на поруки. И когда Якорьков сказал, что быть по сему, но чуть что выйдет не так, отвечать за него придется всему отделению, они облегченно вздохнули и заулыбались.

Быть может, комбат, учитывая состояние людей, умышленно не затевает разговор про настроение, подумал Якорьков. Кто знает, а вдруг он и прав — нечего заострять внимание бойцов на трудностях, они их знают сами...
Якорьков был недалек от истины. Коршевой по себе чувствовал, каково может быть настроение людей: умирать никто не хочет! А обстановка сулила мало хорошего, и если бойцы стояли насмерть, выполняя перед отчизной свой священный долг, то, значит, понимали, во имя чего идут на жертвы и лишения, и готовы на все. Своей же прямой обязанностью Коршевой считал сделать все возможное, чтобы жертв было меньше, чтобы сохранить людей для дальнейшей  борьбы с врагом.