Смерть

Может, предчувствовал, что убьют?

Стало невыносимо больно и тоскливо. Понимал, не послать его не мог, и все же корил себя за случившееся. Ведь это он, Камушкин, спас ему в рукопашной жизнь, заколов штыком вот этой винтовки фашистского солдата, который успел прикладом садануть ему по зубам!

—  Где...  он? — виновато выдавил   Кирилл.

—  На бугре снаряд разорвался, в ту воронку, и положили Володьку, — тяжело вздохнул Добрецов. Он полез в вещмешок, зажав в зубах дымящуюся цигарку, достал кружки и трофейную флягу со шнапсом и в каждую налил чуть больше половины. Одну протянул Кириллу. — Старательный был парень и, главное, не трус... — проговорил он.— Пусть будет пухом Камушкину наш этот горький «пятачок»!..

Славин знал этот чертов бугорок — плешивый и конопатый от воронок, он был метров десять — пятнадцать в ширину и вытянулся рыжеватой хребтовиной параллельно Осьме в полукилометре за спиной. Немцы его просматривали и держали под обстрелом. Приходилось его преодолевать броском, что и делали бойцы. Камушкин так поступить не мог, он должен был на том бугре обязательно задержаться, исправить повреждение. И виноват в его смерти, конечно, он, командир, потому что не подумал раньше, что ночью можно было заставить того же Ка-мушкина прокопать через бугор щель и в нее опустить провод. Тогда бы случайные осколки не перебили его, не было б лишней смерти и не пришлось бы теперь мучиться.

Пить Кириллу не хотелось, но он поднес ко рту кружку и горько качнул головой. Эх, жизнь паскудная, берег парня, берег, и сам же послал на смерть. Уж лучше бы самому   на   линию отправиться!..

Он залпом выпил все до капли и ничего не почувствовал, словно пил не спиртное, а воду, ладонью вытер губы и  отдал  Добрецову  кружку.

—  Я-а... схожу к нему... — проронил Кирилл и, рывком поправив качнувшийся на груди автомат, шагнул к   выходу.