Потом оказалось, что обороняющиеся подрубили первые ряды деревьев, оставив их на корню, и танкетки, надавив своей тяжестью на стволы, сломали их в местах подруба, с ходу сев днищем на торчащие пни.
— Вот и мы, Тихон, попробуем так же фрицев посадить на пни, — закончил свой рассказ Серховцов.
— У тебя, Алеша, не голова — совнарком! — рассмеялся повеселевший Коршевой. — Действуй, казак!
Проводив комиссара, он вызвал своих тыловиков и предупредил, чтобы все были готовы к возможно скорому отходу и наметил им пути к запасному рубежу, потом наскоро побрился и, накинув на шинель плащ-палатку, отправился в роты.
Моросил нудный октябрьский дождь, временами он не надолго переставал, но и тогда в окопах и землянках донимала сырость. Еще хуже было в ходах сообщения.
Скопившаяся вода и грязь захлестывали сапоги по щиколотку, и он подумал, что многие бойцы с разбитой обувью сейчас сидят с мокрыми ногами, не имея возможности ни переобуться, ни просушиться, и клял последними словами распроклятую погоду, забыв о том, что еще день-другой назад, когда распогодилось и не было покоя от назойливой «рамы» да бомбежек, мысленно молил бога, чтобы скорее напустил тучи и облака.
Заглядывая в землянки и укрытия роты Якорькова, где в ожидании боя коротали время бойцы, Коршевой заметил у них ворох трофейного оружия и, порадовавшись их находчивости, с сожалением отметил, что самому в голову не пришла такая мысль.
— Спасибо, старшой, за трофеи — от лица службы благодарю! — бросил он руку к козырьку мокрой фуражки.
Якорьков пожевал обветренными, потрескавшимися губами и сделал недовольную гримасу — комбат застал его врасплох.
— Дряни такой не жаль,— проворчал он,— только о чем думают командиры, когда и перед их носом валяется оружие и боеприпасы?!
— Ого!..— рассмеялся Коршевой, и его усы раздвинулись в стороны.— А я и не знал, что у меня один из лучших ротных по натуре на кулака смахивает...— но, заметив, что Якорьков шутку не принял, протянул ему кисет с табаком.— Ладно, старшой, не лезь в пузырь. Давай перекурим да помозгуем, как дальше жить.
Якорьков нахмурился.
— Думай — не думай, сто рублей не деньги! — затянувшись дымом цигарки, сплюнул он.— Людей в роте по существу чуть больше усиленного взвода наберется, с боеприпасами — труба, четверть нормы получили, выбыло три четверти младших командиров, и отделениями командуют красноармейцы. О среднем комсоставе уже молчу. Как еще держит рота участок, ума не приложу!
— Брешешь, Коська, прибедняешься, — разглаживая трубкой усы, спокойно возразил Коршевой. — Сам-то запасся трофеями лучше, чем другие роты.
Якорьков хотел что-то возразить, но Коршевой, словно ничего не заметил, продолжал:
— Ну, а с людьми и в других ротах не лучше, а молчат, не ноют там... — и вдруг спросил: — Как с приварком?
— Да как сказать...— он хотел было похвастать, что даже .трофейным «сухим пайком» сможет продержаться денек, если потребуется, но вовремя одумался, решив, что и тут комбат возьмет на заметку излишки и при нужде наложит на них руку. Щи да гречка, гречка да щи. Приелось, говорят. И хлеба стало маловато...
