Выбор

Зураб   остолбенел.

Несколько секундой решал, что делать, и почувствовал, как больно сжалось сердце: прозевал фашистскую разведку!

Бежать сразу к окопам было бессмысленно, мог напороться на огонь группы фашистского прикрытия и погибнуть, но не это заставило его оставаться на месте. Он услышал возню у своих окопов и понял, что немцы уже схватили в ячейке спящего бойца и выволокли связанного наружу, и не мог понять, куда же смотрит часовой.

—  К пулемету, Закир, как пущу ракету — бей!..— горячо зашептал он Шамсутдинову и бросился на землю, вытаскивая из кармана шинели ракетницу и взводя курок.

—  Есть!..— подал голос Закир, и Зураб тут же пустил вверх белую ракету.

Немцы были шагах в пятидесяти, они группой тащили волоком сверток, но тут замешкались, припадая к земле, и вдруг оттуда раздался отчаянный крик:
—  Бра-атцы-и,   спаси-ите-е!..

Зураб перезарядил ракетницу и выстрелил вновь.

—  Огонь,   Закир!..   Огонь!..

—  Там  наш  человек...

Немцы подхватили ношу и бросились вперед, уже не таясь, до речки им оставалось десятка два метров.

—  Ого-онь,   гаварю,   рас-стреля-аю!.. Шамсутдинов пустил длинную очередь, и Зураб увидел, как два солдата, бежавшие впереди налегке, словно споткнувшись о проволоку, растянулись перед тем, кто тащил «языка», как те трое, бросив ношу, кинулись на землю и торопливо поползли к воде. Ракета уже гасла, а он не мог найти в карманах новый патрон и, боясь, что немцы вернутся за оставленным «языком», закричал что было мочи:
—  Ого-онь, Закир, ого-онь, бей их, гадов!..

И едва ракета погасла, как сам с ракетницей в руке метнулся к лежащему бойцу, шаря другой рукой в кармане гранату.

Бойца он отыскал быстро — тот сам подал голос. Зураб упал с ним рядом и начал торопливо распутывать веревку, которой тот был связан, потом, поднявшись на колено, влепил ему увесистую оплеуху и жолкнул в спину к окопам.

—  Беги, дурак!.. Скорей!..— и, пригнувшись, бросился следом, но, вспомнив об убитых разведчиках, вернулся к ним и забрал их оружие.

Назад к танку он возвращался уже ползком — уцелевшие немцы, перебравшись на свой берег, открыли оттуда беглый огонь, их поддержали пулеметы из траншеи, посыпались   на   оборону  мины.

Так вот почему тут фрицы не бросали с вечера ракеты, подумал Зураб: усыпляли их бдительность! Но как же проворонили в окопах? Такого, чтобы уснул на посту часовой, в их роте еще не было!

Поднявшись, Зураб приказал проснувшемуся Корину отнести трофеи,— пригодятся еще! — а сам отправился в окопы. Оказалось, задремал на посту сам пострадавший.

—  Падлец!.. Пад трибунал пайдешь!..— негодовал Зураб, готовый избить провинившегося бойца.— Пачему другие не спят, кагда дежурят, они что, меньше тебя, умника, устают?! Пад арест его,— приказал он своему помощнику,— завтра  судить  будем!..

—  Товарищ лейтенант, он ранен,— сказал помкомвзвода,— пуля   ему   задницу   задела...

—  И харашо, меньше сидеть будет на пасту!.. Снять ремень,   унести!..

Немного отлегло у Зураба, когда понял, что заснувший боец из бывшего взвода Головастенко, и помянул Остапа матом. Сам, как ленивый кот, еле поворачивался, и людей так же воспитал. А теперь спрашивать будут с него, Хизанашвили, и ему придется за других моргать. Конечно, все обошлось, не дали фрицам увести «языка». Может, не докладывать   о   ЧП   ротному?

Но дисциплина взяла свое.

—  Твое счастье, Зури, что отбили бойца,— ответил Якорьков, выслушав по телефону сбивчивый рассказ Хизанашвили.— Понимаешь, для чего немцам понадобился «язык»?

—  Как не панимать, генацвале,— хатят знать, как мы тут живем, чем дышим. Патаму и приказал стрелять па всей группе, не до жалости тут и к своему!..

—  Ладно, лейтенант, после греха каяться, доложу комбату, пусть он с комиссаром и решает, как быть с тобой. А раненого отправь в  медпункт...

— Никуда я его, падлеца, не атправлю!..— возмутился Зураб, впервые за все время службы ослушавшись приказа.— Перевязали задницу, и пусть тут, на передовой, искупает свою вину, я с него глаз теперь не спущу. Так, кацо, Коршевому и Серховцову и скажи!..

Якорьков   положил  трубку.

Зураб в сердцах сплюнул и, бросившись в угол землянки на кучу лапника, тяжко вздохнул. Вот и отличился, весь батальон, весь полк! Что скажет теперь Андриящев?

А-а,  чего уж там командир полка — своим ребятам стыдно в глаза смотреть, и нет ему оправдания. Проверить надо было самому, как несут в окопах службу, когда шел к танку, а он   понадеялся   на   помкомвзвода!

— Я, товарищ лейтенант, минут за пять до этой заварухи был около него, так он еще спросил, скоро ли смена,— оправдывался тот.— И как он зазевался?!

Ну, теперь не уснет, теперь уж он, взводный, покажет всем, как следует нести службу, и пусть на него никто не обижается. А что получит от комбата и комиссара нагоняй, так заслужил. А по заслугам и награда полагается!