Служба

Теперь и сам не мог ответить толком. И служба в армии по душе пришлась, и почетом дорожил, и уважением подчиненных бойцов, и еще, должно, Вера-Верочка, буфетчица военторга,  силками сердце его опутала!

Эх-х, Вера-Верочка, знать бы, что у тебя в голове ветер, плюнул бы тогда на все, глядишь, на своей, деревенской, женился и не кручинился. Так нет, глядеть на других не хотел, повел расписываться. А потом казнился, что был не первый у нее, хотя и словом не обмолвился, простил. Да скоро понял, что женушка гуляет потихоньку, и это было обиднее всего. Потому и подал сразу заявление, как началась война, чтобы на фронт определили, и сейчас, вспомнив о погибших, подумал, благо еще детей не успели народить, случись с ним что, сирот не останется!..

В землянке, куда его позвали Шишкарев и Шамсутдинов, уже собрались все пулеметчики. Делать такое не полагалось. Оставить без присмотра огневые являлось грубым нарушением порядка на передовой, и узнай об этом Якорьков, по головке б не погладил. Да и Грохарев в другой бы раз не разрешил всем уходить со своей точки. Но ротный находился где-то у медиков, а комиссар, оставшийся за него, только что ушел; немцы, получив отпор, угомонились, а тут пришлось только что исполнить скорбный долг — похоронили своих товарищей, и пулеметчики решили помянуть их. Потому и смолчал старший сержант, когда Шишкарев пригласил к себе в землянку на минуту, не решаясь испортить ребятам настроение.

Стол, сооруженный из сдвинутых патронных ящиков, накрывал Смурин, прикидывая по тощающим вещмешкам свои запасы, не убавить ли чего из выложенного, он было уже сунул назад две порции хлеба, но Шишкарев заметил, и его зеленые глаза с наглинкой и хитрецой округлились и застыли, как у рыси.

—  Не жмотничай, дядь Вася, а то все вытряхну,— пообещал он, и Смурин понял, что сержанта лучше не злить.— И фляжки, фляжки трофейные на стол!

Шишкарев сам разлил по кружкам немецкий шнапс, с грустью оглядел собравшихся.

—  Было нас, кореши, чуть ли не втрое больше, чем здесь сейчас,— по праву хозяина землянки начал Сашка первым,— да гады фрицевские ребят поубивали. Горло рвать от злости хочется, но не будем! Мы их в десятки раз больше в могилевскую отправили. И еще туда добавим, свободы мне не видать! По полсотни на каждого, на меньшее не иду!..— хмуро оглядел задумчивые и посеревшие от переутомления лица товарищей с ввалившимися глазами, тускло освещенные коптилкой, рубанул перед собой рукой.— За то и выпьем!..

Подняли кружки, секунду-другую подержали перед собой, еще раз вспоминая погибших, и молча выпили, принялись за припозднившийся ужин.

—  Давеча, как Тихона убили, Закир меня за патронами отправил,— дергающейся после ранения в шею головой кивнул на Шамсутдинова Суховей, выкладывая то, что волновало,— так дали на пункте только ящик. Не подвезли, мол, экономьте. А у нас осталось на одну заправку лент!..

—  Подвезут, надо полагать, получим,— видя, что все молчат, заговорил Рябухин.— Хотят всем поровну...

—  А как с людьми? — не слушал его Суховей.— Вдвоем в расчете остались с Закиром. Случись разобрать пулемет, так щит нести некому, а тут еще коробки с лентами...

—  Ты, Тима, не спеши уматывать — приказа не было,— жестко заметил Шишкарев.— А придется отходить, на катках потянем за собой, чтобы в любой момент, если потребуется, врезать гансам. Только чует мой нос, кореша, идти назад для нас больше нету, здесь будем загорать. Привезут боеприпасы,   пополнят людьми  расчеты...