Будем живы — не помрем

На этот раз пулеметы старшего сержанта Грохарева лейтенант Славин и политрук Серховцов расположили невдалеке друг от друга с таким расчетом, чтобы те могли по мере надобности вести огонь не только на юг через Корею и фланкирующим на восток вдоль ее берегов, как уже стреляли третий день, то и дело меняя огневые, но еще и на запад через Осьму, повернув их туда. Там, за речкой, из последних сил держался батальон соседнего полка, которому сегодня в дивизии досталось больше других.

Ему помогали все: и дивизионная артиллерия своим заградительным огнем, и батальон Коршевого частью своих пулеметов и минометов, если в нужный момент не был атакован сам, три пушки полковой батареи и две сорокапятки, что еще остались в полку Андриящева.

Все в батальоне Коршевого с тревогой ожидали, что сосед вот-вот отойдет и придется, растягивая свою оборону, заворачивать фланг вправо вдоль Осьмы, а это не сулило ничего хорошего.

— Дохлое дело,— определил огневые Сашка Шишкарев,— будут простреливаться с двух сторон, и кумпола не высунешь!

Уже под вечер, после пятой атаки, немцы присмирели-то ли выдохлись, то ли решили перегруппировать силы, то ли дать солдатам отдых, но затишье это никого не радовало. Слишком велики были потери, и даже пулеметный взвод Грохарева, все время находившийся в укрытиях, недосчитал еще двух человек.

Помрачнел и обычно неунывающий Грохарев, с его осунувшегося добродушного лица исчезла неизменная улыбка. Он задумчиво смотрел в сторону врага, с тоской думая о том, не на этом ли изрытом снарядами, бомбами и минами язычке смоленской земли придется ему, по рождению сибиряку, окончить свои дни. Обидно стало. Ладно бы уж погибнуть в наступлении, когда жажда мести утолена видом валяющихся везде трупов вражеских солдат, когда противник бежит, и ты понимаешь, что не зря перенес выпавшие на долю тяготы и лишения, и ни один гад от твоей руки отправится на тот свет, и теперь туда, где твой дом и родные,  не заявится.

«А чо случится теперь? И кто еще заступит фашисту путь, ежели не сам со своими боевыми товарищами? Верно, коль уж погибнет он, его место займет другой парняга — и не верится, чтобы отдали они свою землицу на поругание. И все же не улыбается прежде срока помирать!»

Грохарев ухмыльнулся — а какому варнаку охота, и когда!

Вспомнил: на Халхин-Голе точно так же думал перед боем, а когда все началось, забыл о смерти, и она его обошла стороной, даже не ранило. Должно быть, зазря он растравляет себя думками о костлявой и сейчас, да что поделаешь, когда втемяшились они и сидят гвоздем!

Весточку б хоть, чо ли, от маманьки получить да узнать, как там ноне перебиваются. Так нет ее, вторую неделю не приходит почта. Где запропастилась? В последнем письме отписали, что шишка кедровая уродилась поредкости и шишковать заканчивают, что папаня с Кешкой (пятнадцать лет братухе минуло!), собираются на промысел. Припасы, чай, завезли на зимовье, вот-вот сами туда подадутся. С какой бы радостью пошел с ними в тайгу и он!..

Последние перед войной месяцы Николай жил мечтой о демобилизации и домой известил, что скоро будет. Мол, командование сперва отговаривало — ты на добром счету, послужи еще, и звание присвоило старшего сержанта, назначило помощником командира взвода. А потом, видя его упрямство, махнуло рукой и определило срок на осень. И тут война. Годом раньше б уйти домой, как действительная кончилась, а он с медалью за Халхин-Гол заглянул в деревню лишь на побывку, перед девками покрасоваться, да назад, в часть. Пошто остался на сверхсрочную, тетеря?!