Надежда

—  Ну, трогайте, дядя Ваня,— устало вымолвила Надя пожилому ездовому, легонько подталкивая его к сиденью двуколки,— только   в   медсанчасти   не   задерживайтесь!..

—  Не волнуйся, дочка, сдам раненых и зараз обернусь. А ты передохни толику да супа похлебай, с вечера ведь маковой росинки не было во рту. Суп нынче у поваров наваристый получился, и мяса не пожалели,— разговорился он, забираясь на облучок.— Только поостыл теперя, его бы разогреть. Может, костерок мне соорудить?

—  Нет-нет, вы поезжайте!

Двуколка тронулась, зашуршав колесами по жухлой траве, и Надежда тяжело вздохнула. Только-только взошло солнце, а она уже отправила раненых — у всех шестерых осколочные ранения. Осталось трое. Двоим из них помощь уже не нужна. Говорят, есть несколько убитых во время артналета и отражения атаки. Когда же все это кончится?!

Она поглядела на свои руки в крови, подошла к мирно булькающему по камням ручейку и только ополоснула их, как за спиной раздался стон. Встрепенулась, на ходу отряхивая с рук капельки воды, бросилась к Якорькову. Старший лейтенант лежал под древней дуплистой сосной на ворохе сена, покрытом плащ-накидкой, и скрипел зубами, рядом с ним — полевая сумка, выпачканная сырой землей и засохшей грязью, как и шинель, из расстегнутого ворота гимнастерки язычком выглядывал желтоватый, застиранный подворотничок, и она подумала, что ротный стирает сам или же это неумело делает его ординарец Подзорцев.

Тот только что ушел вместе с тремя бойцами, доставив сюда на носилках своего командира и передал просьбу политрука, чтобы она, если возможно, Якорькова в медсанчасть пока не отправляла, и Надежда не знала, правильно ли поступила, что послушала комиссара батальона. Конечно, контузия — не ранение, но у старшего лейтенанта сотрясение мозга и ему требуется абсолютный покой, хотя бы в первые часы, а потом еще недельки две отлежаться в медсанчасти...

Полевая сумка была расстегнута, из нее вывалились какие-то бумаги. Надежда, опустившись перед Якорьковым на колени, мысленно ругнула ординарца — растяпа, вынимая карту, не застегнул! — и машинально взяла бумаги, собираясь их положить на место, и уронила фотографию. Подняла, взглянула на улыбающуюся молодую женщину с годовалой девочкой на руках.

Жена?

Перевернула карточку и на оборотной стороне прочитала: «Дорогому папке от своих Надежд». Тезки! А она и не знала, что старший лейтенант женат! Интересно, где они сейчас? Там ли, под Минском, где он служил до войны, или успели эвакуироваться и чувствуют ли, что он, их отец и муж, лежит без сознания? Наверное, он очень любит их, не зря же внимания не обращает на нее, на других девчат из медсанчасти. А она смогла бы полюбить такого? Слишком горд и неприступен, и почему-то всегда хмур.

Она знала, что Якорькова в роте любят и побаиваются, что он в обиду никого не даст и зря в пекло человека не пошлет, но не спустит и вину, знала, что его, как командира, высоко ценят не только в батальоне, хотя он тут без года неделю, и к его предложениям и замечаниям всегда прислушиваются, что рота его в полку на лучшем счету, и подумала, что, видимо, не зря его наградили боевым орденом.

Нравился ли он ей? Этого сказать Надежда не могла. Что-то было в нем такое, что привлекало и в то же время заставляло быть настороже. Может, все потому, что непохож он был на всех знакомых ей командиров?