Самолет

А «рама» или «костыль», как называли самолет бойцы, ходил по эллипсу над головой.

Артиллерийский и минометный огонь немцы теперь сосредоточили только  по  скату бугра. Вскоре он утонул в клубящихся черно-сизо-желтоватых, с рыжинками пламени, облаках дыма и рваных кусках вздыбившейся земли. Якорьков уже не видел, что творилось впереди. Но не это его заботило сейчас. Он не сомневался, что противник, начав атаку, или прекратит обстрел, или перенесет огонь в глубину обороны, чтобы осколками снарядов и мин не поразить своих же солдат. Он терпеливо ждал этого момента, зная, что первыми встретят вражескую пехоту огневые точки, замаскированные в низинке у Кореи, защищенные малозаметными препятствиями и подновленной ночью саперами змеящейся линией минного поля, а потом уже вступят в бой стрелки роты, выбравшись из своих нор в окопы.

Как поведут себя немцы сегодня, раздумывал он, куда направят основной удар? Но это было неясно даже комбату, которому позвонил — артподготовка противника велась по всему фронту батальона.

Что ж, он, Якорьков, уверен был только в одном — покоя, даже короткого, как и во все предшествовавшие дни, не будет и сегодня, и готовил себя к худшему. Нет, он не думал о том, что гитлеровцы сомнут роту или прорвутся на его участке, он верил в своих бойцов и знал, что пока они живы, пока есть боеприпасы, они не дрогнут, без приказа не отойдут. Но такое теперь не устраивало его. Он понимал — легче вести с противником борьбу, применяя подвижную оборону. Тогда враг все время должен быть настороже и, прежде чем атаковать новый рубеж, сперва его как следует разведать, тратить время. А это значило, что если и не вся у тебя в руках инициатива боя, то уже и не у противника — шансы обеих сторон уравнивались.

Все менялось при твердой обороне. Тут негде и почти некогда маневрировать силами и огневыми средствами. Оборона у врага, как на ладони, и укрыться от огня можно лишь в окопных норах да блиндажах или землянках. Когда противник превосходит тебя силой оружия и числом, одна надежда на выдержку бойцов, на их злость и ненависть к врагу, на готовность, коль потребуется, к самопожертвованию, да еще на всевозможные хитрости и уловки.

Да, все может вынести боец, все перетерпеть, на все пойти, но ему необходима передышка, хотя бы часа три-четыре в сутки. В роте люди еле держатся на ногах.

Может, на измор и рассчитывают гитлеровцы?!

Якорьков сидел на ступеньке под смотровой щелью и жадно курил самокрутку, хмуро глядя на Серховцова и не видя его. Он боялся упустить момент, когда огонь противника начнет слабеть.

Казалось, все грохочет и рычит по-прежнему, но в сумраке набившегося в землянку дыма он заметил, как телефонист, прислушиваясь, вопросительно глянул на него, словно спрашивая, не пора ли идти на линию, и тут ухо в гремящей свистопляске звуков уловило один — короткий, с щемящим душу визгом, который нельзя было спутать с остальными.

— «Наш!» — подумал Константин, не успев ни испугаться, ни вскочить с места.

Взгляд его уловил лишь метнувшихся к выходу комиссара и телефониста, да запомнилось: бревна наката вскочили на попа, отряхивая с себя пласты земли.