— Пока дождешься, богу душу отдашь,— вздохнул Смурин, выскабливая из котелка кашу.
— Э-э, дядя Василь, зачем смерть да смерть поминаешь? — наморщил Шамсутдинов маленький, луковичкой на ровном, нос. Пригладил блестящие, как деготь, волосы, успокаивающе улыбнулся. — Живой — жизни думать надо, тогда смерти раньше не умрешь!
— Это как же понимать? — злым глазом нацелился на него Суховей.— Одна тарабарщина!
— Не правильна, Тимка, понимаешь,— спокойно возразил Закир.— Когда человек много про смерть думает, он только напополам живой, аман ему скоро. Верно сказал, товарищ старший сержант?
— Вернее уж некуда,— одобрительно взглянул на его скуластое лицо Грохарев.— Как себе дашь слабинку, посчитай, на носу погибель. О жизни, ребята, мозговать надо, о том, как поспособнее фашиста очередью срезать да самому под пулю или осколок не угодить. И на душе полегчает, знаю по себе...— хотел было рассказать, о чем только что сам кручинился, да не решился — только капнешь на душу ребят, а это — что соль на рану.
Он прислушался к снаряду, разорвавшемуся невдалеке от огневой точки Шишкарева, что построили на берегу при слиянии Кореи и Осьмы, подождал, не прилетят ли следом и другие, но их не было.
— Что ж, ребята, давайте закругляться и по местам,— сказал таким тоном, будто застолье это выпало у хлебосольного хозяина где-то в тылу и никто домой несмотря на поздний час не торопился.— Надо вздремнуть, пока возможность помогает!..
