Инвалидная команда

В батальон Надежда вернулась из медсанбата перед полуднем и, соскочив с облучка двуколки, пошла в землянку.

Там никого не оказалось.

Где же раненые? И санитаров нет! — с недоумением оглядывалась она. Неужто обошлось без потерь? Это было почти невероятно. И впервые за последнее время Надежду не обрадовало свалившееся безделье.

Горестно вздохнув, она уставилась в угол землянки, и перед глазами вновь поплыли то медсанбатовские полушалаши, откуда она с девчонками из полковых медсанчастей выносила тяжелораненых, то операционные палатки, где она помогала врачам. Подробностей Надежда не помнила. Она была как в угаре и все, что от нее требовалось, делала тогда безмолвно и машинально, она словно отупела от вида кровавых тел, стона и криков.

Не лучше себя чувствовала Надежда и сейчас.

Не снимая сырой шинели, она бросилась на кучу соломы и закрыла глаза, надеясь хоть чуточку забыться сном, но стало еще хуже. Вспомнились рассказы тех раненых, что чудом остались в живых, и к увиденным картинам стали прибавляться сцены, уже нарисованные услужливым воображением, и этого Надежда выдержать не могла. Ей нужна была какая-то разрядка, и она, подумав о брате, пошла к нему.

Кирилл был с Зурабом Хизанашвили в землянке Якорь-кова. Они сидели на патронных ящиках один перед другим, дымили цигарками и не могли решить, как поступить с тяжелоранеными бойцами, отказавшимися после перевязки покидать окопы.

—  Ладно, комиссар умный, у него есть сердце, у меня нету, — горячился Зураб. — Пачему же он не научил меня, как я должен гаварить с ранеными?! Чем их успокоить после того, что произошло ночью в медсанбате?!

О случившемся в полку узнали еще утром, когда срочно вызвали туда всех медиков, и раненые после этого ничего не хотели слушать об эвакуации. Их можно было понять. А комиссар почему-то рассуждал иначе.

—  Свой воинский и гражданский долг они исполнили с честью и теперь нуждаются в помощи и уходе, — категорично заявил Серховцов Хизанашвили и Якорькову, — и мы не имеем морального права оставлять их в окопах!..

—  У нас в Грузии, таварищ палитрук, гаварят: человек держится человеком, как плетень кольями. И я панимаю раненых байцов...

—  А будет лучше, лейтенант, если ты поймешь меня! — багровея, оборвал его Серховцов. — До них ли теперь на передовой?! — и, не желая об этом продолжать разговор, обозленно бросил, уходя, Якорькову. — Разберись, старшой!..

И Якорьков, и Славин, и Хизанашвили в общем-то комиссара понимали и были с ним согласны. Но их удивило, почему он не учитывал все усложняющееся положение своих войск, когда не знаешь, где через час станет тяжелее, на передовой или в тылу, и теперь, после медсанбатовского ЧП, никак не могли смириться с распоряжением Серховцова. И потому все трое и поднялись навстречу Надежде, когда она вошла в землянку, словно ждали ее с минуты на минуту, и вопрошающе уставились на нее, рассчитывая узнать такие подробности, какие им могли бы в чем-то помочь.

Надежда поняла, чего от нее ждут, и устало опустилась на подставленный ей Зурабом патронный ящик.