Но бойцы при виде начальства все равно зашевелились и начали подниматься с низких нар, покрытых соломой, пока Коршевой и Серховцов их не успокоили и не стали расспрашивать, как сюда добрались и в чем нуждаются.
— Срочно нужен перевязочный материал, — заговорила Надежда. — Позвоните, пожалуйста, в медсанчасть, чтобы прислали, у меня все на исходе. Не рассчитывала я на такое количество перевязок!
— Будет вам материал, Надюша, обязательно позаботимся! — заверил ее Серховцов и оглядел бойцов, охотно угощающихся табачком из кисета Коршевого. — А не станет ли вам хуже, что сюда поторопились? — спросил их.
— Здесь мы при деле, товарищ политрук, — за всех ответил пожилой ефрейтор, осторожно укладывая на солому загипсованную ступню, — а ежели человек при деле, ему всякая дрянь завсегда меньше в башку лезет. И главное — спокойнее на душе. А раны — какая разница, болит одинаково что тут, что там!..
Серховцов недоверчиво скользнул по лицам бойцов, точно проверял, а не притворяются ли они? Бледные, осунувшиеся, пожелтевшие, бритые и с заросшими бородами, они поразили его спокойной удовлетворенностью, словно все беды и страхи свои оставили позади, и не нашелся, что бы возразить ефрейтору. Вот и Хизанашвили, защищая решение раненых остаться на месте, почти то же самое сказал ему давеча. Припомнил Серховцов и недавний разговор с Коршевым. Комбат, узнав от него о стычке с Якорьковыми Хизанашвили, занял позицию невмешательства и сделал вид, что спор выеденного яйца не стоит, и перевел разговор на другое, мол, разбирайся сам. А тут еще «инвалидная команда» притащилась, и в другие роты вернулось десятка два бойцов. А недавно узнал, что вчера с оторванной кистью руки появился в полку комиссар!
Или условия, в какие попадает человек, не только заставляют его приспосабливаться к ним, но и неузнаваемо изменяют его мышление. И тот любым своим поступкам находит оправдание, даже если еще день назад посчитал бы их легкомысленными и сумасбродными?
Несколько близких разрывов потрясли землянку, и сквозь бревна наката посыпались на головы крошки супеси, одна из мин разорвалась где-то в траншее и там кто-то закричал. Надежда схватила санитарную сумку и бросилась из землянки вон, за ней выскочили командиры. Но помощь не требовалась. Уронив набок окровавленную голову, боец сидел на корточках на дне своей ячейки, откуда вел наблюдения за врагом, а над ним курился дымок из развороченного взрывом мины бруствера. Оттуда выглядывал расщепленный осколками приклад винтовки.
— Во-от, не хотел долечиваться в тылу... — начал было Серховцов, но встретил гневный взгляд Коршевого и осекся, поняв никчемность своего упрека, — на месте этого бойца мог оказаться любой.
Возвращались они к командному пункту роты тем же путем, которым шли к Головастенко, и опять попали под огонь. Их, видимо, заметил артиллерийский наблюдатель, потому что несколько снарядов сперва упало с недолетом, позади них, потом разорвались впереди.
— Сейчас будет вилка, — крикнул Якорькову Коршевой, и, глянув на Славину и Серховцова, укрывшихся в двух старых почти спаренных воронках, скомандовал: — Впере-ед!
Он схватил Надежду за руку и потянул за собой, злясь, что она чего-то мешкает, и не догадываясь взять у нее объемистую санитарную сумку, что мешала ей бежать, они уже почти достигли дышащих дымками воронок, когда услышали настигающий их леденящий душу вой.
— Ложи-ись!..— опять закричал Коршевой, не понимая, почему опять летят снаряды с перелетом, а не туда, где они были полминуты назад, и, чувствуя, что их вот-вот накроет, с силой толкнул Надежду на землю и сам повалился за нее.
Мгновение спустя рядом треснул оглушительный гром и поднялся черно-рыжий сноп земли, огня и дыма, и еще он почувствовал, как чем-то горячим опалило бок...
Боже мой, зачем она пошла с командирами, ей же спешить было некуда и могла обстрел переждать в одной из землянок Головастенко или перейти по ходу сообщения во взвод брата, и комбат, не возясь с ней, успел бы тогда лечь до взрыва, может быть, не ранило бы Серховцова и Якорькова.
Коршевой в сознание не приходил, его лоб усеяли бисеринки пота, и Надежда в оцепенении смотрела на грязную струйку, стекающую с переносицы в уголек закрытого глаза, она подумала, что надо кусочком ваты вытереть пот, но не могла уже пошевелиться, наблюдая, как постепенно белеет лицо и выпачканные в земле руки комбата.
— Может быть, все-таки вызвать сюда врача и она чем-нибудь ему поможет? — виновато проговорил Серховцов.
Надежда плакала и молчала, как заведенная качала головой — осколок снаряда, предназначенный ей, разворотил капитану бок, и она удивлялась, как он еще живет...
