Если бы да кабы

Коршевой явиться в роту не замедлил, но пришел не один, а с комиссаром.

Якорьков ждал, что Серховцов теперь уж спустит на него собаку, подумав, что Головастенко не без ведома ротного привел раненых из медсанбата, но политрук помалкивал, и он по его словно окаменевшему лицу никак не мог понять, смирился ли комиссар с тем, что произошло, или же пока чего-то выжидает, хотя теперь его это уже не волновало. Он считал, что поступил по совести, и сейчас Серховцов его занимал уже не как комиссар батальона, который может согласиться с ним или же настоять на своем, а как человек и гражданин, и он хотел разобраться в истинных его достоинствах, чтобы окончательно решить свое личное отношение к нему.

В общем-то Серховцов ему нравился. Нос не задирал, в обращении с людьми был прост и о людях беспокоился, пулям не кланялся. Но в мелочах порой рубил сплеча. Правда, на боевой стороне дела это почти не отражалось и, вероятно, не бросалось поэтому в глаза, но настроение людей подчас изрядно портило, как это случилось сегодня у них в роте.

Почему он не захотел понять его и Хизанашвили, все взвесить и спокойно обдумать, а потом решить?..

Немцы после обеденного перерыва возобновили обстрел обороны, но он походил не на огневой налет, что обычно предшествовал атакам. Снаряды и мины падали, где попало, дальнобойная артиллерия била через передний край, старательно обрабатывая лесные массивы, очевидно считая, что где-то там накроет полковые и дивизионные тылы. Но больше всего доставалось полосе окопов. К ним противник пристрелялся, и там все время дымились черно-серо-желтоватыми разворошенными копнами разрывы.

—  Люди в укрытии там, товарищ капитан. Может, пока не стоит лезть зря под огонь? — сказал Коршевому Якорьков.

Об этом подумывал и сам комбат, придя с комиссаром на командный пункт роты, и, вероятно, переждал бы обстрел здесь. Но теперь, когда Якорьков вслух предостерег его, вдруг заупрямился, будто мальчишка, не желая, чтобы о нем подумали, что он чего-то опасается.

—  Это с каких пор он стал таким разумным и осторожным? — насмешливо покосился на Серховцова Коршевой, глазами показывая на Якорькова. — Что-то я за ним такого раньше не замечал!

Якорьков небрежно усмехнулся и пожал плечами, словно хотел сказать, что начальство всегда право и ему перечить, что плевать против ветра. Он взял свой автомат, приказал Подзорцеву от телефона не отлучаться и первым покинул землянку.

До взвода Головастенко добрались благополучно, если не считать тех неприятных минут, когда на пути перед ними ковырнули землю несколько снарядов и им пришлось отлеживаться в курящихся дымком воронках и дышать пороховыми газами да ждать, когда разрывы переместятся в сторону. В окопах были только наблюдатели, они сидели в ячейках и время от времени выглядывали, чтобы посмотреть в сторону противника, остальные бойцы находились в нескольких землянках с перекрытиями из бревен, и Якорьков повел начальство туда.

Первой, кого он увидел, нырнув под плащ-палатку, закрывавшую вход в землянку, была Славина, и он чуть не разозлился, что она снова оказалась на передовой, когда должна была находиться на медпункте, но тут поймал себя на мысли, что теперь у него нет повода, чтобы придраться к ней. Она перевязывала бойцов, пришедших в роту из медсанбата, конечно, Надежда не могла допустить, чтобы все они шли на перевязку к ней в медпункт, и он подумал, что надо сделать, так, чтобы военфельдшер находилась здесь как можно реже, коль нельзя придумать ничего другого, и только ночью или в часы затишья. Он попросил Головастенко не тревожить бойцов командой и не чинить начальству официальный доклад.