Младший лейтенант

Но злости на Головастенко не почувствовал. Случись такое день назад, он, Якорьков, не раздумывая, всех бы, кроме Головастенко, направил, наверное, к комбату с комиссаром, и пусть бы там с ними разбирались сами. Но сейчас, после случившегося в медсанбате и рассказа Славиной, он не мог гонять с места на место раненых. И если до появления Славиной еще колебался насчет тех, кто отказался покидать окопы, то теперь понял, что ни он, ротный, ни комбат с комиссаром, ни даже командир полка или комдив не имеют права этого делать. Наступил момент, когда только сам раненый может распоряжаться своей жизнью, и коль уж он решил стоять с оружием в руках до конца, ему за это надо низко поклониться.

Якорьков выбежал из землянки и чуть не сбил в траншее с ног Головастенко, обнял его и смачно чмокнул в серую небритую щеку.

—  Ну, Остап, не знаю, как тебя за все благодарить!.. — и вдруг потащил его за рукав шинели в землянку. — Андрей, стопку Головастенко! — приказал ординарцу.

Остапу пожимали руку и хлопали по плечу, радуясь его возвращению в роту, даже Надежда забыла свою обиду.

—  А младший лейтенант сегодня отличился, — показывая на него глазами, сообщила она. — Он ухлопал обер-лейтенанта — командира фашистских автоматчиков и еще более десятка солдат...

—  Та ни-и, хвельдшер, зараз одного охвицера свалив та ще, мабудь, два-три нимца... — засмущался Головастенко, довольный, что о его подвиге теперь знают в батальоне и встретили тут, как родного, и вытянулся перед Якорьковым. — Со мной ще поранитые прийшлы, нияк не хотят там оставаться. Тилько оружия у всих немае...

—  Не беда, младшой, этого добра хватит, особенно трофейного. С патронами похуже — по ночам у гансов разживаемся ... — Якорьков, взяв кружку у ординарца, протянул ее Головастенко: — Подкрепись с дороги, да пойдем к твоим орлам, я расцелую каждого. Ну, а командовать ими — тебе: ты привел, бери и карты в руки..
Новый взвод из раненых тут же окрестили инвалидной командой. Якорьков отвел им место между взводами Славина и Хизанашвили, потеснив тех в стороны, передал ему от каждого соседа по два ручных пулемета и только после этого доложил о неожиданном пополнении.

— А ты не боишься, что я тебе всыплю за самовольство и еще в свой резерв отберу, десятка два здоровых бойцов? — спросил Коршевой.

—  Нет, товарищ капитан, — как можно спокойнее ответил Якорьков, хотя и не исключал подобного исхода.

Он ничего не скрыл о причине своего решения с «командой инвалидов» и был рад, что тот слушает его не перебивая; он знал и о резерве, о котором все время мечтал комбат, но никак не мог его выкроить. Якорьков был не только стреляный воробей, он считал себя сносным дипломатом, потому и пошел на этот риск.

—  Я по опыту сужу, хороший начальник никогда не обижает подчиненного, а сам старается ему помочь...— и заторопился, услышав в трубке сердитое посапывание: — Младший лейтенант Головастенко говорит, что в медсанбате чуть ли не все раненые, что могут двигаться, решили вернуться в строй, даже митинг устроили.

— Ох и лиса же ты, Якорьков!..— шумно дыхнул в трубку Коршевой.— «Инвалидов» твоих погляжу сам. Но не думай, что купил меня. Все равно возьму с десяток бойцов, так что наметь заранее, кого пошлешь!..

Но отправлять этих людей в распоряжение комбата пришлось не Якорькову, а лейтенанту Славину.