Раньше, сравнивая обязанности взводного и командира роты, Славин разницы большой между ними не находил. Подумаешь, вместо одного взвода под командой несколько, к тому же в каждом из них свой командир с помощником, размышлял он. Прикажи им, что требуется, а уж сделать они сами сделают как надо, знай поглядывай, так ли тебя поняли. И если понадобится, поправь их, подскажи, посоветуй. И подчас он обижался на Якорькова, когда тот чем-либо досаждал или за что-нибудь бранился, считая, что он поступает так или от недоверия к ним, взводным, или же хочет лишний раз подчеркнуть, что в роте хозяин он и последнее слово всегда за ним. И ни разу не подумал о том, что так же, как ротный с ним, поступает в своем взводе с отделенными и сам.
Но прошло лишь три часа, как принял роту, а об обязанностях ротного уже судил иначе.
Якорьков ушел в батальон и как в воду канул: ни разу не позвонил, не поинтересовался, как тут дела. Правда, дел-то особых не было. Немцы активных действий не предпринимали на участке роты, к артиллерийскому и минометному обстрелу все притерпелись давно и лишь старались не упустить момент, когда обычный обстрел перерастет в огневой налет, чтобы не прозевать начало атаки.
Но у Славина от забот уже пухла голова.
Обойдя взвода, он вернулся на свой новый командно-наблюдательный пункт, а говоря попросту — в землянку в два наката со смотровой щелью в сторону противника, и устало присев на патронный ящик, вопросительно уставился на ординарца, как бы спрашивая его, что же ему делать, и почувствовал, как у него начинает ныть и сосать в груди. И было отчего. В роте у бойцов осталось от семи — десяти до двадцати патронов и две гранаты на троих, у пулеметчиков же и того хуже: по два диска на ручной и одной — полторы ленты на станковый, включая и трофеи.
Как тут воевать?
Ну, одну-две атаки они с грехом пополам отобьют, а дальше?
Надо было позаботиться и о еде. Со вчерашнего дня у многих не было во рту маковой росинки. Он послал на кухню старшину, но тот где-то запропастился. Тогда позвонил в батальон, а комиссар или сам ничего толком не знал, или не хотел говорить.
— Этим вопросом занимается комбат, — ответил он, — сейчас где-то в хозвзводе...
А тут еще, как из решета, опять посыпал дождь, в окопах грязь и слякоть, и ничего тут не придумаешь, не исправишь.
Да-а, вздохнул Славин, видимо, ответственность гнетет не меньше, чем неизвестность.
Обходя окопы Головастенко, он с Остапом остановился у ячейки наблюдателя — боец с грязной повязкой на руке стоял на ступеньках и в щель бруствера, где в выемке лежала трофейная винтовка, смотрел в сторону немцев.
— Вам что, не сделали сегодня перевязку? — шепелявя, спросил его Славин.
— Сделали, товарищ лейтенант, — виновато улыбнулся тот, спускаясь со ступеньки вниз. — Бинт-то на бруствере виден будет, вот я его и обмазал грязью, — проговорил он, поглаживая раненую руку, и вложил ее в висящую на груди повязку.
— Сильно беспокоит?
— Да, товарищ лейтенант. Только не рана, а фрицы, — уже осмелел боец. — Гляньте, что они делают!
